Помню день смерти моего дяди. Его убили. Я знал немногих, кого убили, и он был одним из них. “Знал” слишком сильно сказано, дядю я скорее помнил. Да и то не всего, а так, урывками. Я не помнил, как он выглядел, не помнил в нем ничего, за что его можно было бы убить, не помнил, чтобы он мне что-нибудь дарил или отбирал. И да, это очень странно, что я помнил день его смерти. В тот день мы ездили в цирк, и когда вернулись, кто-то сказал, что дядю убили. У меня не получилось почувствовать, что он умер, ведь я только что вернулся из цирка, где были львы и акробаты, и, конечно, было сложно перестроиться.
Мой дядя, как и мой дед, водил грузовик. Он однажды взял меня покататься с ним, и мы поехали по каким-то дядиным делам. Долго колесили по городу, пока не пристали к какому-то магазину.
– Я быстро, – сказал дядя, выскочил из кабины и пропал минут на пятнадцать.
Сначала было занимательно сидеть и разглядывать прохожих через лобовое стекло, но ребенку легко почувствовать себя брошенным. Вглядываясь в каждого, кто выходил из магазина, и не узнавая в нем дядю, я запаниковал и принялся мелко всхлипывать. Я бы побежал следом за ним, но знал, что нельзя оставлять машину, да и скорее всего меня заперли. Я одиноко и тяжко переживал эту пятиминутную драму.
Когда он появился, то спросил без особого интереса:
– Ты чего ревешь?
– Ничего, – сказал я.
– Испугался, что ли, чего-то?
– Нет.
– Ну и правильно.
Я не хотел, чтобы мы говорили на эту тему, поэтому спросил с некоторым намеком, мол, не пора ли:
– Мы сейчас домой поедем?
– Да, – сказал он и завел мотор.
– А как мы поедем? – спросил я, видимо, имея в виду, как вообще после такого можно куда-то ехать.
– Ну как поедем? Так и поедем. Молча, – ответил дядя.
Думаю, будь он здесь, он что-нибудь придумал бы. И сделал все как надо – четко, быстро и, конечно, молча.
Глава тридцатая
Проходит две недели, от него ни ответа ни привета. Каждый день ожидания истончает расшатанные нервы. Я все лучше понимаю, что человек в безликом офисе – моя последняя надежда, ибо сам я уже ни на что не годен.
Набираю его номер, он не берет трубку. На следующий день та же фигня. Я беспокоюсь, не нахожу себе места. Закрадывается совсем уж дикая мысль, что он нашел Горазда, и Горазд ему этого не простил.
Я срываюсь с места, еду к нему в офис. Что если я зайду туда, а там Горазд? Нет, ну не до такой же степени. И все-таки мне стыдно, что я втянул постороннего человека в разборки с этим Мефистофелем.
Но когда я стучу в дверь детективного агентства (табличку он до сих пор не заказал) и тяну ее на себя, то вижу его сидящим за столом как ни в чем не бывало. Он не поднимает на меня головы, потому что, видимо, уверен, что это очередной клиент рекламного агентства, который ошибся дверью.
Я захожу внутрь. Он откладывает в сторону какие-то бумаги смотрит на меня без выражения. Он сейчас попросит меня представится, а потом скажет, что видит меня впервые.
– Как раз хотел вас набирать.
– Да? – я благодарен ему хотя бы за то, что он меня признал.
– Извините, что не брал трубку, были дела. Как говорится, рыл носом землю, искал вашего Горазда Знатного.
– И как успехи?
Я заметил, что он даже не предложил мне сесть.
– Никак. Совершенно никак. Не нашел ровным счетом ничего. Пустота. Ноль. Зеро. В полиции о нем не слышали, ФСБ с ним дела не имела. Имя скорее всего ненастоящее. Вот и все, что я могу вам сказать.
У меня холодеет внутри. Я дико прошу прощения за этот убогий штамп, но так и есть. Холод такой, что сердце онемело. В нем больше не теплится надежда на сыщика, на лучшее, на то, что Горазд получит по заслугам. Все кончено.
– Не может быть, – говорю я.
– В смысле? Конечно, может. Почему это не может?
– Вы сыщик, я заплатил вам деньги.
– И что? Я же вам говорю, ничего про вашего Горазда Знатного…