Ты ушла от меня, но ушла не на совсем. Нет, в каком-то смысле, конечно, насовсем, но я имею в виду, что, например, прямо сейчас ты со мной. Твое незримое присутствие позволяет мне окончить начатое и не сойти с ума.
Но вернемся к Греции. Ты помнишь торговца питой, который утверждал, что он чистокровный бразилец, выглядел как европеец, знал русский в совершенстве и носил совсем уж неуместное имя Джозеф? Помнишь ту ночь, когда нам не спалось, мы отправились за вином и нас не ограбили только потому, что у нас нечего было брать, кроме двух евро? Помнишь кошку, которая увязалась за нами на Санторини и переночевала в нашем номере? Помнишь, как я пообещал тебе, что напишу книгу, великую, исключительную, знаменитую книгу, а ты ответила, что это совсем необязательно, потому что если она действительно получится великой, то все изменится.
Я не помню, когда я последний раз признавался тебе в любви. Честно, не помню. Если так пойдет и дальше, то я не успею этого сделать. Я знаю, что ты не поверишь мне. Знаю, что не ответишь взаимностью, все кончено, слишком поздно. Знаю, что эти слова лишь сотрясут воздух и уже ничего не изменят. Знаю, что тот, кому я задолжал эту книгу, может в любой момент избавиться от этой чертовски сентиментальной главы. Но я все равно их напишу. Впечатаю, выжгу, всажу в бумажный лист. Из песни – моя песня написана прозой, она сбивчива и глупа – не выкинешь слов. Тем более, слов любви. Итак. Дорогая Лида. Я…
Глава тридцать третья
…Я едва поспеваю за этим типом. Он быстроногий, как спринтер, даром что хромой. Автобусом, метро и снова автобусом мы проезжаем насквозь всю Москву. Сунув руки в карманы джинсов, он покрывает досконально знакомый ему маршрут, не поднимая головы. Кажется, он спешит на работу или свидание, но нет, сначала он заходит в алкогольный супермаркет, а затем направляется в активно реконструируемый парк в центре спального микрорайона. Вскопанный газон, поваленные деревья, неподвижные бульдозеры. Вымотанные строители стаскивают с себя оранжевые манишки, словно сбрасывают кожу, и разбредаются по домам. Вечереет, и я несколько удивлен этому: игры в частного детектива (и с частным детективом) заняли весь день.
Собеседник Горазда следует в дальнюю часть парка и усаживается на бетонный постамент, будущее назначение которого пока что сложно определить. Из пакета он достает бутылку, вскрывает, не обращая внимания на фонтан пены, опрокидывает в себя сразу половину, заедает хрустящим, то ли чипсы, то ли сухари. Потом замирает, роняет лицо в ладони и надолго застывает в такой позе. Спустя пару минут его уже можно принять за изваяние, для которого и был изготовлен постамент. Я не знаю, что делать. Сложно подступиться к человеку, переживающему столь драматичный момент. Я приближаюсь к нему с осторожностью, как зевака, который случайно наткнулся на торчащий из сугроба труп.
– Извините, – говорю я, – с вами все в порядке?
Он поднимает на меня испуганные глаза и начинает прятать яства обратно в пакет.
– Я уже ухожу, я только один глоток сделал…
– Нет, нет, – успокаиваю я его, – сидите, пожалуйста. Мне показалось, вам плохо.
– Я… мне… пожалуй, действительно плохо. Но жить буду. К сожалению.
– Почему к сожалению?
Он вновь прикладывается к банке с пивом.
– Жизненные обстоятельства.
Продолжить ли корчить из себя сочувствующего или уже перейти на “ты”. Но упоминание Горазда размажет его по стенке. Решаю придержать лошадей.
– Хотите? – спрашивает он и протягивает мне неоткрытую банку.
Я усаживаюсь рядом на холодный бетон.
– Нестор, – говорит он и протягивает руку. – Нестор Махеев.
Смотрит вопросительно, но ему от меня нужно не мое имя. Он ждет, что я его узнаю. Может быть, он как-то связан с кетчупом?
– Слышали такого? – спрашивает Нестор.
– Боюсь, что нет.
– Погуглите на досуге, – тон его становится более развязным и самоуверенным. – Я музыкант.
– Я совсем не разбираюсь в музыке, – говорю я.
Он смотрит на меня недоверчиво, будто я сообщил ему, что ничего не смыслю в дыхании. Тут он спохватывается, победное выражение лица меркнет, словно печаль растворяет его изнутри.
– Был музыкантом. Да, был. Когда-то.
– А сейчас?
– Пустое место.
– А что случилось?
Молчание. Я боюсь, что переборщил с ролью и вылез на рожон. Он мог что-нибудь заподозрить. Нестор отмахивается.
– Извините, – говорю я.