(порно порно порно)
и мог о таком только мечтать. Я представлял его длинные ресницы, шрамик на щеке, клетчатый свитер под пиджаком, пока сжимал пальцы на своем члене.
Мне хватило пары минут, чтобы кончить. Я забрызгал немного сливной бачок, и морщась, вытер его туалетной бумагой, а потом, едва касаясь брюк, застегнул молнию. Член успокоился и больше не пульсировал так, будто в него раскаленные иглы пихали. Я вернулся в кабинет и дописал сочинение.
За него я потом получил высший балл.
***
И чем старше я становился, тем больше фантазии поглощали меня. Наверное, меня можно было назвать озабоченным, но никто об этом не знал. Я хорошо учился, не сквернословил, не общался с плохими компаниями, не курил, не принимал алкоголь, спать ложился до полуночи, а домой возвращался строго в девять. Наверное, именно эти цепи и оковы со стороны родителей и открыли во мне эту новую грань, которая порой пугала меня. Все эти образы, которые появлялись у меня в голове, то, что я чувствовал, развивая эти фантазии. Я покупал самые дешевые скетчбуки, не потому что у меня не было на них денег, а потому, что после их заполнений я сжигал их на заднем дворе дома, чтобы родители не нашли.
Я рисовал порно. Самое бесстыдное, невозможное, которое только мог представить. Я представлял, как меня имеет целая футбольная команда, хотя при этом не был знаком ни с одним парнем оттуда. Если бы кто-то из них в жизни подошел ко мне спросить время, я бы перепутал все слова в голове и промычал бы что-то нечленораздельное, но в своих фантазиях я был другим.
Свободным. Раскрепощенным. Грязным.
Я начал познавать свое тело лет в двенадцать, когда член был изучен вдоль и поперек. Я подумал о том, что чувствует человек в момент анального секса. Так ли это приятно? И начал с пальцев. Жирный детский крем, который мама хранила в аптечке на случай солнечных ожогов, я выдавливал толстой пленкой на пальцы и когда оставался дома один, открывал в себе новые грани.
Сначала было странно. Неприятно. Как будто неправильно, что так не должно быть и ощущаться. Но я продолжал, ведь как иначе я смог бы потом этим заниматься? Мне хотелось узнать, попробовать. Я упражнялся пальцами, изогнувшись в неудобной позе, широко разведя ноги и утопая в подушках, чтобы было приятно. Я растягивал себя, потому что пальцами всегда было неудобно достать глубже, а как только я попробовал впервые, внутри как будто появился зуд, такой, от которого невозможно избавиться. Тебе хочется еще. Еще. Глубже. Больше.
Я перестал ощущать пальцы. Спустя какое-то время они стали входить так свободно, что это перестало приносить хоть какое-то удовольствие. Я стал экспериментировать.
Мне хотелось чувствовать это. Испытывать такие грани удовольствия, от которого немели руки и кружилась голова, а дыхание сбивалось, будто бы я пробегал сто километров. Я был очень осторожен. Забирал из комнаты родителей мамино зеркало на подставке, перед которым она красилась, ставил его перед собой, между разведенными ногами, чтобы было видно, и осторожно прокладывал путь к удовольствиям. Я понимал, что делаю что-то неправильное, но ведь я не занимаюсь грязными делами с кем-то, а мастурбирую, а это абсолютно нормально, нам это говорили даже в школе на уроках биологии, и я успокоился.
Мне хотелось почувствовать что-то настоящее внутри себя.
Первый раз это был продолговатый тюбик крема для рук. Я взял его с маминого стола, когда никого не было дома. Вымыл его с мылом, потом долго держал под горячей водой, чтобы он нагрелся. Когда я трогал свой член, он всегда был горячим, соответственно, мне хотелось засунуть в себя что-то теплое, что-то большое, что-то, что заполнило бы меня…
В креме было всего 50 миллилитров, и спустя пару тренировок он так легко стал входить, что я перестал его чувствовать. Плюс он быстро остывал, но по жирному детскому крему очень хорошо скользил. Я смотрел в зеркало, как тюбик крема исчезает в моем теле, а другой рукой трогал член. Крем я этот у мамы украл. Спрятал у себя в ящике с нижним бельем, потому что очень не хотел, чтобы мама потом им пользовалась. Она решила, что он упал за тумбочку, но отцу было лень отодвигать ее и искать дешевый крем.
Так я и оставил его себе.
Я загонял в себя тюбик с кремом осторожно и аккуратно, боясь потревожить покрасневшие стенки (я рассматривал это в зеркало), видя, как жирный крем вытекает и пачкает покрывало. Но он легко отстирывался, если просто потереть одеяло ватным диском, смоченным в горячей воде. Тюбик был мягким, гладким, продолговатым. Я вставлял его в себя, находя нужные нервные окончания, от которых в глазах плясали звезды. Потом я с шумным выдохом кончал себе на живот, густой, горячей струей, сперма выходила долго липкими сгустками, потому что иногда мне приходилось терпеть по две недели без самоудовлетворения, и я порой ощущал какое-то мазохистское удовольствие, пока терпел. Сперма продолжала вытекать, опаляя мне живот, густая, прозрачная, вязкая, и пока последняя капля не оставалась на головке, я продолжал медленными толчками вставлять в себя тюбик крема жирными, масляными руками, доводя себя до такого пика, что во рту пересыхало, а голова кружилась.
Я подошел к кровати и оперся в нее руками. От этих мыслей возбуждение было таким сильным, что я сложился пополам от боли. Нужно было с этим что-то сделать. Я не мастурбировал три дня, потому что боялся, что Ричи опять будет подсматривать за мной, а потом начнет пугать странными разговорами. Но сейчас его не было дома.
Не было дома…
Я застонал в голос. Совсем тихо, но от вибрации, прошедшей по губам, я завелся еще сильнее. Я оглядел комнату в поисках чего-нибудь. Пальцы меня уже не радовали, я бы их не почувствовал. Флакон со смазкой должен был быть под рукой, его неудобно было бы использовать в двух целях одновременно. Я сел на кровать, прислонившись спиной к стенке. Я был бы рад, если бы пришел Ричи
(и трахнул меня)
и я бы попросил его принести мне что-нибудь. В этом чемодане было все, но не было нужного.
Мысли путались. Мне бы сейчас думать, как сбежать из дома психопата, но вместо этого я пытаюсь придумать, чем себя трахнуть, потому что желание было невыносимо.
Если я сейчас не кончу — я умру.
Я еложу по кровати, пытаясь найти взглядом хоть что-то, но только сейчас мне резко бросается в глаза, что эта комната почти полностью пустая. Никаких безделушек, лишних вещей, каких-то мелочей. Ничего и никого.
Пустота, которую необходимо заполнить, господи боже мой.
Стону сквозь зубы, потому что это уже невозможно. Я ненавижу эту свою особенность. Просто ненавижу. Это ненормально, мне нужно было сходить к врачу, мне нужно было…
Я пытаюсь сесть на кровати поудобнее, перевести мысли на что-то другое, когда понимаю, что мне в спину что-то упирается.
Я резко оборачиваюсь, как герои фильмов ужасов, когда чувствуют позади себя призрака или клоуна-убийцу.
Но ничего такого позади меня, конечно, нет, но…
Я чувствую, как рот наполняется вязкой слюной. Она становится такой тяжелой, что я еле сглатываю ее, проведя параллель со спермой (нет, не думай, прекрати), когда я смотрю на ножку кровати.
Обычная такая, с лакированным, слегка вытянутым, набалдашником.
Нет.
Странное трепещущее чувство зарождается внизу живота, поднимается выше, выше, заставляя член наливаться кровью еще больше, так, что я ощущаю, как бледнеет лицо, шея, руки. Я кладу ладонь на круглую поверхность, трогаю дерево. В диаметре совсем небольшая, сантиметра четыре, потом сужается. Я нервно сглатываю, смотрю на нее, как будто пытаясь просверлить взглядом. Эта чертова штука смотрит на меня, я не могу сопротивляться. Это сильнее меня. Мышцы внутри живота сжимаются, в заднице — тоже, когда я представляю, что я смогу запихнуть в себя это. Эта хреновина даже больше, чем пластиковая бутылка воды, на которую я потом променял тюбик крема. Во рту пересыхает, я шевелю языком, что-то глотаю, а потом встаю на кровати сначала на колени, а потом и в полный рост.