Слова Ричи бьют меня как оплеухами по лицу. Я подлетаю к нему, хватаю за руку. Хочу, чтобы этот жест был мягким, но эмоции во мне кипят, и я резко хватаю его за локоть, разворачиваю к себе. Во мне все горит, бурлит как огненная лава, готовая прорваться сквозь поры кожи и затопить всю эту комнату к чертям.
— Ричи, — я встряхиваю его за плечи, хотя для этого мне приходится встать на цыпочки, — посмотри на меня. Мне жаль, слышишь? Мне жаль, что с тобой такое произошло. Но нам надо выбираться. Обоим, пока с тобой не сделали еще каких-то страшных вещей, только уже здесь, твои «родственнички». Я не злюсь на тебя, слышишь? — я повторяю почти каждую фразу дважды, потому что Ричи даже не кивает и не моргает в знак того, что он хотя бы слышит меня, — ты не сделал мне ничего плохого, пальцем даже не тронул, и я буду говорить это в полиции, и тебе помогут. Сделают документы. Все будет хорошо. Но здесь нельзя больше оставаться. Я не боюсь тебя. Я боюсь их. Твоих… Ну, ты понял.
Язык отказывается произносить слово «родители» по отношению к этим людям. Так себе спасение для человека, у которого психика надломилась как сухая ветка. Ричи слегка качает головой.
— И только попробуй сказать мне, что тебя найдут и ты им обязан. Да, они вытащили тебя из борделя, но здесь…
— Выкупили, — поправляет меня Ричи, и это слово повисает между нами, и у меня появляется такое ощущение, будто бы оно просочилось сквозь кожу Ричи и опалило мне пальцы.
— Что?
— Они меня выкупили, — Ричи снова смотрит куда-то поверх моей головы, — я понравился Маме, и она меня выкупила. А отцу было все равно.
— Как она вообще оказалась в таком месте?
— Не знаю, — Ричи равнодушно пожимает плечами, словно разговор идет не о его жизни и цене за нее, — совпадение. Но она любит посещать такие заведения, просто обычно она их посещала для женщин.
— А это?.. — голос у меня перехватывается холодными пальцами страха.
— А это было заведение для мужчин. Там работали только женщины, и… — Ричи переводит взгляд на меня.
— И ты.
— Ага.
Мы молчим. Меня начинает мутить, разные жуткие картинки крутятся в голове, вспыхивают, становятся еще ярче, а потом гаснут, и им на смену приходят еще более жуткие картинки, от которых я не могу отделаться. Тошнота подбирается к самому горлу. Я сжимаю пальцы на плече Ричи.
— И сколько лет ты там пробыл?
— Шесть, — Ричи смотрит на свою руку, вытягивает пальцы, будто бы считает по ним, — до прошлого года.
— Господи Иисусе, — я подношу кулак ко рту, будто бы он сможет удержать меня от порыва рвоты, если я решу заблевать здесь все. Желудок бунтует, сжимается. Я кашляю, чувствуя, как рвотные позывы уже начинают рваться из меня. Прижимаю ладонь ко рту, — скажи мне, что это правда, и ты не врешь мне.
— Тебе еще раз показать шрам?
— Не надо, — слова вылетают изо рта кое-как, я всеми силами стараюсь сдержаться. Зажимаю рот рукой, надеясь, что так мне хоть немного полегчает. Тошнота уже у самого рта. Ричи смотрит на меня, склонив голову. В его глаз страх.
— Тебе плохо?
— Да, немного, — булькаю я, и Ричи кладет руку мне на щеку, так нежно и осторожно, что сам пугается этого жеста и тут же отводит руку назад. Странно, но этот жест меня успокаивает и тошнота проходит.
— Извини, я не должен был этого рассказывать.
— Ты не должен был это скрывать и терпеть все.
— У меня не было другого выбора, — Ричи пожимает худыми плечами; куртка сползла, оголив кожу, и мне хочется прикоснуться к выступающим косточкам, — я был готов жить с кем угодно, лишь бы не возвращаться туда, — Ричи вздыхает, а потом снова, едва-едва, вытягивает руку вперед и касается моей щеки. Я вздрагиваю, но не уворачиваюсь от этого прикосновения.
— Ричи.
— Клянусь, я ничего не делал с теми девочками. Наоборот старался… Скрасить их последние часы здесь, потому что… Потому что им было страшно. Я играл с ними, пока… Я просто не знал, что я еще могу сделать. Только чтобы не вернуться туда, где я провел всю свою жизнь, и я просто не знаю, как можно теперь по-другому.
Ричи как-то грустно улыбается, уголок губ у него начинает подрагивать. Он тяжело дышит, и большим пальцем проводит мне по линии скулы. Все было бы хорошо, если бы не одна его фраза, которая заставляет почву у меня под ногами подкоситься.
— Всю жизнь? Ричи, ты сказал: всю жизнь? Я думал, ты там с двенадцати лет…
— С двенадцати я там работал, — Ричи убирает руку так же резко, как и в первый раз, и начинает рассматривать свою ладонь, будто бы увидел на ней какие-то грязные пятна, — а до двенадцати я там просто жил.
— Но… — я смотрю на Ричи, и на щеке у меня алеет кожа от его прикосновения, как будто бы он меня ударил.
— Это мой дом. Я там родился. Ну, в борделе. Поэтому я готов на все, чтобы никогда туда больше не вернуться.
========== 22. Дневник. Часть 1 ==========
Danzig — Mother
Май 1991 года
Решила, что надо бы записывать все, что сейчас происходит, иначе я просто чокнусь. Пришлось украсть в книжном блокнот и пару ручек, потому что денег у меня на это не было. Если честно, денег осталось совсем мало, и я не знаю, что мне делать. Хорошо, что сейчас май и на улице тепло, можно ночевать прямо в парке, хотя это и небезопасно. Я очень боялась, что продавец в книжном заметит, как я хватаю первый попавшийся ежедневник и заталкиваю себе под свитер. Что он вообще заметит девушку в свитере в мае, у которой на лице написано, что ей нужна помощь. Возможно, он даже заметил это, но ничего не сказал. Хорошо, если так. Оказаться в полиции за кражу блокнота как-то совсем не хотелось.
Июнь 1991
Писать на самом деле и некогда. Деньги закончились, и я уже третий день не знаю, где взять деньги на еду. Возвращаться домой не могу, обратиться за помощью некуда — в этом городе нет никого, кто бы смог мне помочь, а уехать мне некуда да и не на что.
Не надо было сбегать из дома.
Июль 1991
Чуть не попалась полиции. Они заметили меня, пока я шлялась по торговому центру, думая, что смогу незаметно украсть что-нибудь из супермаркета. Пришлось пустить слезу и просить меня не забирать в участок, притворилась, что мне всего тринадцать (скинула себе три года), и я просто гуляю. Даже если они мне не поверили, то отпустили. Я слышала, что некоторые полицейские любят делать с девушками, которых забирают в участок. Но я выгляжу отвратительно, поэтому они меня не забрали. Повезло.
Август или сентябрь
Я понятия не имею, что мне делать. Слоняюсь по городу, ворую еду из уличных палаток. Иногда ночую в торговом центре, если везет. Я заебалась. Но и домой вернуться не вариант. Отец оторвет голову и не только. Ненавижу его, ненавижу его, ненавижу! Если бы только бабушка была жива, она бы такого не допустила. Но и ее не стало из-за него. Врачи говорили, что это возраст, но я знаю, что это мой сумасшедший папаша довел ее до сердечного приступа. Пока она была рядом, он не позволял себе такого. Ненавижу его. Надеюсь, он сгорит в аду.
Сентябрь
Как-то слишком резко похолодало. Уже не могу так долго шляться по улицам, и люди начинают странно коситься на меня, особенно в магазинах. Я боюсь, что все-таки кто-нибудь из них вызовет полицию, и я уже не смогу притворяться маленькой дурочкой. Есть мысль притвориться глухонемой, и тогда они не смогут вытянуть у меня ни слова. Документы я тоже оставила дома. По ним меня бы сразу же вернули к отцу, а я даже видеть его не хочу после всего, что он делал. Я просто хочу, чтобы он сдох, а меня оставили в покое.
Декабрь
Не писала несколько месяцев, произошел пиздец. Я познакомилась с Джеймсом, ему двадцать, но я сказала, что мне восемнадцать, и кажется, он поверил. У меня какая-то удивительная способность выглядеть то старше, то младше, если мне это надо. Джеймс живет один, работает на заправке, и я ему понравилась. Я живу у него уже второй месяц и у нас все здорово. Я рассказала ему, что ушла из дома, потому что отец, после смерти бабушки, неоднократно избивал меня и пытался изнасиловать. Джеймс плакал, а потом предложил покурить травки. Я отказалась, он не настаивал. Джеймс красивый, и он мне нравится. Просто подошел в парке и решил познакомиться, спросил, не нужна ли мне помощь. Я была так тронута его добротой, что расплакалась прямо на улице. Назвалась чужим именем. Пусть думает, что меня зовут Саманта. Сэм. От прошлой жизни не хочу оставить себе даже имя. Его пусть заберет себе папашка, как и все, что он у меня забрал.