Павлышу захотелось курить. Он дошёл до лестницы на нижний ярус, спустился на один марш. На площадке стоял диванчик, и над ним, в нише, была вытяжка для курильщиков. На диване сидела Золушка в хрустальных башмачках и горько плакала. Золушку обидели: не взяли на бал.
Когда человек плачет, это ещё не означает, что его надо немедленно утешать. Плач — дело интимное.
— Здравствуйте, — сказал Павлыш, — я из дворца. Принц сбился с ног, разыскивая вас.
На площадке было полутемно, лампа рядом с диванчиком, схожая со старинным уличным фонарём, не горела. Девушка замерла, замолчала, словно хотела дотерпеть, пока Павлыш уйдёт.
— Если вас обидели злые сёстры и мачеха, — Павлыша несло, он не мог остановиться, — то достаточно одного вашего слова, даже кивка, и мы тут же отправим их на Землю. На Луне не место обидчикам и клеветникам.
— Меня никто не обижал, — ответила девушка, не оборачиваясь.
— Тогда возвращайтесь во дворец, — предложил Павлыш, — и признайтесь во всём принцу.
— В чём?
— В том, что вы уже помолвлены с бедным, но честным пастухом и не нужны вам бриллиантовые палаты и шёлковые альковы…
— У вас плохое настроение? — спросила девушка.
Она могла спросить что угодно, потребовать, чтобы гусар ушёл, отстал. Она спросила неожиданное.
— Я весел и доволен жизнью.
— Тогда почему вы со мной заговорили?
— Мне обидно. Вы сидите здесь совсем одна, когда из зала доносятся торжественные речи, а оркестр настраивает трубы. Здесь можно курить?
— Курите, — ответила девушка. Голос её был настолько ровным и спокойным, будто и не плакала.
Павлыш присел на диванчик, достал зажигалку. Ему хотелось взглянуть на лицо девушки. У неё был странный голос, глуховатый, бедный интонациями, и в то же время внутри его что-то звенело, будто он мог становиться другим, и девушка сдерживала его нарочно, чтобы звучал приглушённо. Павлыш щёлкнул зажигалкой так, чтобы огонёк вспыхнул между ним и девушкой. На секунду высветились профиль, щека, глаз, мочка уха из-под белого парика.
Девушка протянула руку и включила лампу, похожую на уличный фонарь.
— Если вам так интересно поглядеть на меня, — сказала она, — зачем хитрить? К тому же огонёк у зажигалки слабенький.
Она повернула лицо к Павлышу и смотрела на него не улыбаясь, как ребёнок, позирующий фотографу, ожидающий, что из объектива сейчас вылетит птичка. У девушки было скуластое широкое лицо с большими, чуть раскосыми глазами, которым следовало оказаться чёрными, а они были светлосерыми. Очень полные, почти негритянские губы приподнимались в уголках, готовые улыбнуться. Белый парик с диадемой чуть сдвинулся, и из-под него выбилась прямая чёрная прядь.
— Теперь здравствуйте ещё раз, — произнёс Павлыш. — Я очень рад с вами познакомиться. Павлыш.
— Марина Ким.
— Если я в самом деле могу вам чем-нибудь помочь…
— Курите, — напомнила Марина. — Вы забыли достать сигарету.
— Забыл.
— Вы с какого корабля?
— Почему вы решили, что я нездешний?
— Вы из Дальнего флота.
Павлыш промолчал. Он ждал.
— Я услышала, как стучат подковки на ваших каблуках.
— У каждого планетолётчика…
— …магнитные подковки. Вот и брюки от повседневного мундира вы не сменили на гусарские лосины. И ещё перстень. Дань курсантской молодости. Такие изумруды гранит повар на Земле-14. Не помню, как его зовут…
— Ганс.
— Вот видите.
Наконец Марина улыбнулась. Одними губами.
— В конце концов, ничего в этом нет удивительного, — сказал Павлыш. — Здесь каждый десятый из Дальнего флота.
— Только те, кто задержался ради карнавала.
— Их немало.
— И вы к ним не относитесь.
— Почему же, Шерлок Холмс?
— Я чувствую. Когда у тебя плохое настроение, начинаешь чувствовать чужие беды.
— Это не беда, — поправил Павлыш, — это мелкая неприятность. Я летел на Корону, и мне сказали на Земле, что мой корабль стартует с Луны после карнавала, как и все. А он улетел. Теперь неизвестно, как добираться.
— Вы должны были лететь на «Аристотеле»?
— Вы и это знаете?
— Единственный корабль, который ушёл в день карнавала, — объяснила Марина. — Я тоже к нему торопилась. И тоже опоздала.
— Там вас кто-то… ждал? — Вот уж не думал Павлыш, что так расстроится картинкой, подсказанной воображением: Марина бежит к трапу, у которого раскрывает ей объятия могучий капитан… или штурман?
— Он мог бы остаться, — сказала Марина. — Никто бы его не осудил. Он не хотел меня видеть. Он поднял корабль точно по графику. Наверное, команда была недовольна. Так что я виновата в том, что вы не попали на Корону.