– Нет, свет мой ясный. Но ведь когда-то придётся.
– Когда-то всем придётся, – с усмешкой ответил Донатос.
Скаженная вдруг прижалась к нему, сдавила в объятиях и прошептала:
– Нет-нет, как же я тебя оставлю-то? На кого брошу? Ты же ведь и поесть забываешь. А не озяб ли? Ещё расхвораешься…
Колдун понял, что короткое просветление в скудном уме дурочки завершилось, с трудом высвободился из кольца неожиданно сильных рук и сказал:
– Обратно идём.
– Ты вот не любишь меня, – меж тем лопотала скаженная. – А зря. Зря не любишь. Я ж тебе только добра желаю! Аты всё гневаешься, всё ругаешь меня…
Она щебетала и щебетала, а Донатос равнодушно шагал рядом и думал о своём: надо сыскать Русая и всыпать паршивцу, чтоб больше не вздумал сбегать без позволения. Потом дуру на поварню свести, чтоб накормили, да попросить мёда: пусть ест, а то взаправду вся синяя, будто на непосильной работе ломается…
– …женишься на мне, тогда уж… – вырвал его из раздумий голос скаженной.
Донатос аж споткнулся.
– Чего-чего сделаю?
– Женишься! – радостно повторила дурочка.
– А-а-а… – протянул обережник. – И когда?
Она счастливо улыбнулась.
– Так по осени. По осени свадьбы-то играют.
– И правда… Глупость спросил.
Колдун пошёл дальше. Скаженная устремилась следом.
– Так вот, женишься когда, – продолжила она, – там уж я…
– Светла. – Донатос, которому неожиданно стало весело, вновь остановился. – Как я на тебе женюсь? Я крефф. У нас семей нет. Да и старше насколько. Ты мне в дочери годишься. Ну и дура ты ещё. Это тоже, с какой стороны ни взгляни, причина.
Девушка нахмурилась.
– Родненький, тебя послушать, так во мне вовсе ничего хорошего нет.
Обережник искренне расхохотался.
– А чего ж в тебе хорошего?
Скаженная открыла и закрыла рот, но так и не нашлась с ответом. А потом рвано вздохнула, моргнула. Брови её надломились, губы искривились, и из разноцветных глаз полились слёзы. Они катились градом по щекам, застывая на морозе.
Выгулял дуру. Тьфу.
– Хватит! – Донатос вытер девушке лицо. – Хватит, я сказал!
Она послушно побрела рядом, спотыкаясь чуть не на каждом шагу, а сама всё плакала и плакала, сопела, хлюпала носом и никак не могла успокоиться. Она плакала, когда они шли через двор. Плакала, поднимаясь по всходам на четвёртый ярус. Плакала, раздеваясь в покойчике. А потом ничком повалилась на свою лавку и разрыдалась так безутешно, что Донатос почёл за лучшее уйти, нежели слушать эти тяжкие стенания.
В коридоре он ухватил за ухо невесть откуда вынырнувшего Руську и отправил приглядывать за Светлой. А сам спустился в мертвецкую. Когда мальчонок через несколько оборотов примчался с известием, что скаженная мечется в бреду, Донатос даже не удивился.
Глава 9
Очищенная луковица упала в миску с водой. Плюх!
Клёна вытерла локтем слезящиеся глаза, повернулась к Нелюбе и сказала:
– Да прям так он тебя и пустит!
Спор между подружками тянулся уже две миски репы и миску лука. Девушки чистили овощи и едва не оборот препирались, пустят ли их выучи, стоящие на страже каземата, поглазеть на кровососа.
– А я попрошу! – с жаром говорила Нелюба. – Ильгар там нынче. Он парень незлобивый!
– Да уж, – ответила ей Цвета. – Ильгар только и ждёт, когда ты придёшь да попросишь. И уж вовсе не кровососа казать будет.
Девушки прыснули, а Нелюба залилась жаркой краской.
– Сходи, сходи. Он давно, небось, тебя дожидается. В казематах кутов тёмных мно-о-ого, – продолжала насмешничать Цвета. – А Ильгар парень видный, так что можешь не краснеть.
После этих слов смеялись уже в три голоса.
– Они там вроде по двое сторожат, – задыхаясь, вымолвила Клёна. – Так что, Цвета, и тебе, видать, идти придётся.
– Да ну вас! – Нелюба топнула ногой. – Трусихи! А я бы вот сходила, поглядела. Чего его бояться? Он же…
– …лицом пригожий такой, – перебила Клёна, и девушки сызнова захохотали.
– Да не Ильгар! Вот же заладили! Я про кровососа! Чего его бояться? Он же в темнице заперт и весь в наузах. А поглядеть-то страсть как любопытно!
– Так и скажи, – хихикнула Цвета, – что по Ильгару сердце истомилось. Поверю я, что ты на кровососа идёшь любоваться.
Нелюба сызнова залилась румянцем, однако и не подумала отступить.
– Ну, давайте сходим? Коли я одна пойду, стыдоба ведь. А втроём авось пустят.
Девушки переглянулись.
– Не пустят, – убеждённо сказала Цвета. – Нипочём не пустят. Но сходить и впрямь можно. Давайте, как стемнеет?
Ночь принесла с собой снегопад. Мороз стоял уже не такой трескучий.