И у Гарника она уже не возбуждала прежней настороженности и антипатии.
Но почему же нет Терезы? Уже начинало темнеть, было рискованно поздно вечером выходить на улицу, — их мог остановить патруль, проверить документы.
Хозяйка тоже начала беспокоиться.
— Не знаю, почему она так запоздала. Никогда с ней не случалось. Она давно должна была быть дома.
Гости уже собрались уходить, когда за дверью послышались шаги и сдержанные женские рыдания.
Фрау Хильда вскочила и бросилась к двери. На площадке, прижавшись всем телом к стене, стояла Тереза.
— Тереза, что с тобой? — тревожно спрашивала фрау Хильда, обнимая ее и увлекая в комнату.
— Они… они… — Тереза, как слепая, смотрела вокруг невидящим взглядом. — Они… напоили меня…
— Кто — они?
Тереза уронила голову на грудь Хильды, захлебываясь слезами.
— Знакомые Ценкера, приехали с фронта… Мне велели обслуживать их в номере… А потом…
Гарник стоял бледный, ничего не понимая.
В памяти его эта девушка запечатлелась, как сказочная, непорочная красавица. А сейчас… сейчас с ее уст сорвалось: «Они напоили меня!..» Этот истерический плач, это страшное, перекосившееся лицо… Глаза, затуманенные до такой степени, что она даже не узнала его, Гарника!..
Фрау Хильда, сжав в ладонях голову девушки, хотела посмотреть ей в глаза, но голова Терезы бессильно падала на грудь, глаза были закрыты. Пытаясь привести ее в себя, фрау Хильда сказала:
— К тебе гости пришли, опомнись! Вот Геворк…
— Геворк?..
Девушка открыла глаза и, увидев Гарника, кинулась в другую комнату, но в дверях у нее подкосились ноги и, потеряв равновесие, она грохнулась на пол.
— Лучше мне умереть! Лучше умереть!.. — сквозь стоны и рыдания повторяла она.
Цовикян и Хильда, взяв девушку под руки, уложили ее на диван в соседней комнате.
Из-за прикрытой двери доносились плач и бессвязная речь Терезы.
Наконец Цовикян вышел в гостиную и мрачно сказал стоящему в оцепенении Гарнику:
— Ах, негодяи!.. Уже поздно, Гарник, пойдем отсюда. Надо идти! Тебе нельзя говорить с нею… Пошли!.
— Да… — в полном отупении согласился Гарник.
Не попрощавшись с фрау Хильдой, они вышли на улицу. Долго шагали молча. Цовикян понимал состояние Гарника и не начинал разговора. Только бормотал под нос:
— Негодяи! Подлецы! Сделали девушку несчастной. На всю жизнь несчастной! Ах, мерзавцы, будьте вы прокляты!
Когда они пришли домой, там их ждал Бекмезян. Завидев Гарника и Цовикяна, он радостно воскликнул:
— Устал ждать вас! Официант мне сказал: ушли с Цовикяном. Где это вы пропадали? Госпожа Анаит не знает, Оник тоже твердит: «Незнай, незнай!» Что же вы, друзья? — Устроились тут, а мы вас разыскиваем.
— Зачем разыскиваете? — сердито спросил Цовикян, даже не скрывая своего недовольства.
— Как это зачем? Мы же устраиваем собрание наших. Пригласительные билеты раздали.
Бекмезян вытащил из кармана красиво отпечатанный пригласительный билет, в котором было написано, что на собрании местных армян выступят приехавший из Берлина доктор Кайцуни и «бежавшие от большевистских ужасов Григор Айдинян и Оник Великян».
Прочитав все это, Гарник возвратил билет Бекмезяну:
— Мы не будем выступать на собрании. Мы сейчас уезжаем!
— Как? Куда уезжаете? — вспылил Бекмезян. — Ведь мы же договорились?.. Господин Манучарян договорился с вами?
— Билеты у нас на руках. Мы уезжаем! — твердо повторил Гарник.
На какое-то время воцарилось молчание.
Затем Бекмезян бросил на всех троих холодный взгляд, поднялся и выразительно пожал плечами:
— Ну, что ж! Доброго пути! Только лучше было сразу сказать, что вы не хотите выступать на собрании. Извините, спокойной ночи!
Бекмезян ушел.
А вскоре в дверь постучали, и когда фрау Анаит пошла открывать ее, — в ужасе отшатнулась: перед нею стояло четверо полицейских. Отстранив хозяйку, они вошли в квартиру и приказали Гарнику, Великанову и Цовикяну следовать за собой. Напрасно фрау Анаит плакала, умоляя полицейских не трогать ее мужа.
Даже сам Цовикян рассердился на нее. Уже с порога он крикнул ей:
— Помолчи, Анаит! В конце концов моя кровь не краснее их крови, — пусть забирают! И не беспокойся! Наши друзья не дадут тебе умереть с голоду. До свидания!..