— Оник пришел к нам, Маркар! — сказал Вреж. — Ты видишь его, Маркар?
— Да!.. — с трудом произнес Маркар. — Это хорошо. Вираб, подними-ка мне повыше голову…
Вираб свернул свое пальто и подложил под голову старику. Чувствовалось, что ему не хватает дыхания.
— Расстегни ворот, Вираб! — Говорю, открой мне грудь!..
Просьбу послушно выполнили.
— Там на груди у меня медальон… Снимите его с моей шеи!..
Дрожащими пальцами Вираб снял с его шеи тонкую цепочку.
Маркар сказал едва слышно:
— Да, это самое.
Вираб вытирал катившиеся по щекам слезы. Он плакал, понимая, что Маркар говорит свое последнее слово, — земле и людям, которые ходят по земле.
В большой комнате стояло мертвое молчание. Затаив дыхание, люди слушали последние слова умирающего.
Кто-то подставил тарелку. Вреж кончиком ножа раскрыл медальон и на тарелку высыпалась щепотка сухой земли.
— Это земля с могилы моей матери. Земля родины!.. Я всю жизнь носил ее на груди… Самый молодой среди вас — Вреж. Потому эту горсточку родной земли я завещаю ему. Вреж, где ты? Носи ее у своего сердца… И я прошу вас… да… прошу… не забывайте нашей родины! Соберите своих детишек, сушей или морем… уезжайте… уходите туда… Пусть не погаснет очаг Армении!..
Он едва слышно произнес последние слова. Голова бессильно склонилась.
— Умер!.. — тихо сказал Вираб, нарушив царившую тишину.
Тишина прорвалась рыданиями. Плакали все. Вместе с другими плакал и Оник.
Ему вспомнились стихи поэта:
Кто-то из парней пошел к начальнику тюрьмы за разрешением похоронить Маркара. Прошло много времени, пока он вернулся.
— Сказал: — может, вам музыка потребуется? Идите, говорит, я скажу, чтобы забрали труп.
Уже было поздно, когда на улице остановилась грузовая машина. Один из надзирателей распорядился вынести труп и положить в кузов. Только двое получили разрешение проводить умершего до могилы.
Машина ушла, оставив у ворот толпу опечаленных земляков Маркара.
Оник попрощался со всеми и поспешил на вокзал…
Вернувшись в лагерь, он в первую очередь вспомнил о Маргинском и решил выяснить, не появился ли он.
Оник направился прямо в палату. Маргинского не было. Не оказалось на своих местах Шевчука и Жака.
Оник почувствовал, как у него подкашиваются ноги.
«Что случилось? Неужели Маргинский всех выдал? Неужели всех арестовали?»
Растолкал одного из спящих.
— Что надо? — ошалело вскочил больной.
— Тихо! Это я, фельдшер. Где Шевчук? — шепотом спросил Оник.
— Откуда я знаю? Здесь была проверка, этого парня не нашли…
Не успел Оник обернуться, как лучик карманного фонаря метнулся по палате, отыскал его и ударил прямо в лицо, заставив зажмуриться. Невидимая рука крепко стиснула локоть:
— Выходи!
— Куда?
— Там узнаешь! — сказал голос.
В дверях его схватили и бесшумно скрутили руки за спину. Оник понял, что арестован, что он попал в засаду.
3
Комната в полиции. За столом восседает офицер. Голова на длинной шее, оттопыренные большие уши. Сзади него висит портрет Гитлера.
Оник сидит перед столом. Если прямо смотреть на следователя, кажется, он похож на Гитлера. Только Гитлер был суетлив и истеричен, а этот выглядит крайне медлительным. Он часто зевает, обнажая стальные зубы, и почти не двигается.
Оник ждал допроса с биением сердца. Он не знал, за что его арестовали, не знал, где его товарищи. Обо всем этом он рассчитывал узнать здесь. Для этого надо было хитрить и во всяком случае показать разговорчивость. Поэтому он с самым бодрым видом обратился к следователю с приветствием:
— Здравия желаю, господин офицер!..
— Да! — последовал ответ, предназначавшийся то ли Онику, то ли сопровождавшему его полицейскому.
Ему предложили сесть. Начало неплохое!..
— О, спасибо! Я сегодня столько ходил, господин офицер, что в самом деле устал. В незнакомом городе трудно нашему брату. Я ведь из деревни…
— Да!
— Я ездил в Саарбрук. Армяне, которых увезли отсюда, были моими приятелями. Один заболел… и сегодня умер. Очень был хороший человек, господин офицер! Сидя умер… Вот так же, как мы с вами, — разговаривал, и вдруг умер.
— Да…
Офицер зевнул и посмотрел на Оника рыбьими глазами.