На этом рассказ оборвался: пришел Оник, крепко сжимавший что-то в кулаке.
— Нашел! — крикнул он еще издалека.
Усевшись рядом, он достал крохотный пакетик и стал осторожно разворачивать. Затем присыпал рану на плече порошком и ловко перевязал ее.
— Если это не поможет, у меня найдется другое лекарство, — успокоил он своего пациента.
Новичок бросил на Оника благодарный взгляд, но, видимо, с сомнением отнесся к лекарским талантам этого худого, некрасивого, бородатого солдата.
Оник перехватил его взгляд.
— Что, не веришь? — усмехнулся он. — А вот спроси у него — он показал на Гарника. Ходить не мог, — во, какая рана была! Я ее вычистил, и теперь дело пошло на поправку. Одевайся, потом посмотрим, как быть дальше.
С большим трудом новичок натянул грязную рубаху и гимнастерку. Сухари по-прежнему были зажаты в коленях. Затянув ремень, он приготовился спрятать их за пазуху.
— Надо было побольше взять, приятель! — дрогнувшим голосом сказал Оник, глядя на сухари. — Мы тут умираем с голоду.
На лице парня отразилась борьба. Три изможденных человека жадно пожирали глазами его богатство. Он и сам был голоден, эти последние куски черствого хлеба были его единственной надеждой. Но перед ним стояли родные, советские люди, Они хотели есть!.. Целую минуту между ним и этими тремя происходила безмолвная жестокая битва, — скрестившимся оружием в ней были жадно горящие взгляды. Не было сказано ни одного слова. Парень лихорадочным взглядом проверял их лица. Это были друзья, но одновременно и враги. Он был не в состоянии вынести страшную тяжесть их взглядов; бессмысленно уставился он на три сухаря в трясущейся своей руке.
Отдать? Но ведь завтра самому нечего будет есть. Виноват ли он в том, что у него осталось несколько сухарей? Он сам съедал по кусочку в день, прячась от всех, тайком. Справедливо ли, что эти три человека связывают свои упования с его выбором между жизнью и смертью?..
Минута, в течение которой эти мысли боролись в голове новичка, показалась трем друзьям целой вечностью. Они ждали ответа. И ответ пришел. Парень разжал потную ладонь и протянул Онику один из трех сухарей. Оник тут же разделил сухарь на три равных части и роздал кусочки товарищам.
Сухарь был проглочен разом.
— Вы армяне? — неожиданно спросил парень.
Все еще посасывая томительно-вкусную крошку, Оник сказал:
— Я и Гарник — армяне. Иван русский, разве не видишь? А ты?
— Я тоже армянин…
— Брось шутить! Нет, приятель, армянина я за километр узнаю. Не похож!.. Ну-ка скажи что-нибудь на родном языке, — проговорил он по-армянски.
— Не понимаю, — по-русски отозвался парень.
— Вот видишь! Даже Иван, наверное, понял. Он уже сколько слов выучил! Не удивлюсь, если назовет себя при случае армянином. Значит, языка ты не знаешь… А зовут тебя как?
— Борисом.
— Борис? И имя-то не армянское! Хотя может быть…
— В нашем селе один колхозник назвал старшего сына Буденным, а младшего — Ушосдором. А Ушосдор означает — управление шоссейных дорог. Могли и Борисом назвать.
Великанов, не поверив, усмехнулся.
— А как твоя фамилия? — снова повернулся Оник к Борису.
— Тоноян.
— Ну, вот, это другое дело. Фамилия настоящего армянина. Только по лицу не видно.
— И по твоему не видно.
— Ну, нет, приятель, я чистокровный армянин, — в десяти водах промытый, как у нас говорят. Слыхал о Карсе? Я оттуда. А ты где родился?
— Я — в Саратове.
— Эге, Гарник, даже в Саратове есть армяне! — удивился Оник.
— Почему бы им там не быть? Во всех уголках земли можно встретить армян. Маленький наш народ разбросан по всему свету…
— Как же это случилось? — спросил Великанов.
— Армяне, — начал объяснять Гарник, — как и болгары, вели борьбу за то, чтобы сбросить турецкое ярмо и соединиться с Россией. Это стремление особенно проявилось в годы первой мировой войны. Турецкое правительство в отместку пошло на массовые убийства. Было истреблено около полутора миллионов армян!.. Оставшиеся в живых покидали родину и бежали, куда глаза глядят. Вот как это произошло.