— Страшно! — покачал головой Великанов. — А я ведь не знал об этом. Да и с армянами раньше не встречался. Только тут сразу с четырьмя…
— С какими четырьмя? — оглянулся Тоноян.
— Ты что, — спросил Оник, — Бакенбарда тоже армянином считаешь? Это не армянин!..
Чтобы переменить разговор, Оник обратился к Тонояну:
— Расскажи, как это ты умудрился родиться в Саратове?
— Я и вырос там. Но отец мой живет в Ереване. Правда, я его только три раза видел.
— Видно, развелся с матерью?
— Не-ет!.. Совсем другое… Отец родился в городе Нухе. В шестнадцатом году был мобилизован. Служил в Молдавии. В Кишиневе женился. Когда отца отправили на фронт, мать перебралась в Саратов, к какой-то дальней родне. В том же году и родные отца покинули свою родину, уехали из Нухи кто куда. Мать после пыталась разыскать кого-либо из них, чтобы узнать о муже, но безуспешно. «Пропал без вести», — сообщили ей однажды. Но мать продолжала поиски. Проходили годы, и, наконец, на свой запрос в Нухинский горсовет она получила открытку от отцова брата, моего дяди. Он писал: «Супруг ваш жив, женился, имеет двух сыновей, девочку, живет в Ереване». Мать недолго ломала голову. «Отправляйся, Борис, говорит, пусть отец на тебя посмотрит. Пора вам познакомиться — ведь тебе шестнадцать лет». И шлет отцу телеграмму: «Приезжает сын, встречай…» Представляете состояние отца, который даже не подозревал о моем существовании! Я родился, когда он был на фронте. Телеграмма обрушилась, как гром в ясный летний день. Жена отца, конечно, не могла не заинтересоваться, что за сын вдруг появился у ее мужа. Отец был всеми уважаем, а получилось — всех обманывал столько лет. Крик, шум!.. «Как не стыдно! Взрослые дети у тебя, а ты завел любовницу где-то, сына на стороне прижил…» Что было делать отцу? Клялся, что знать не знал обо мне. Пытался ли он найти мою мать? Видимо, не очень, потому и не нашел…
— Бывает же такое! — не выдержал Оник.
— Погоди! — махнул на него рукой Великанов. — Ну, потом что?
— Потом? Потом я сошел с поезда на Ереванском вокзале… Стою, смотрю на людей и думаю: как же мы узнаем друг друга? Чорт возьми! И вдруг вижу — идет ко мне человек; если бы не седина — точная моя копия.
— Вернее — ты его копия? — поправил рассказчика Оник.
— Дай досказать человеку! — подосадовал Великанов.
— Ну, обнялись мы… Он меня поцеловал — смущенно так. Подошли его дочери, сын; тоже меня обняли. А мать не пришла. Правда, потом и она, поверив, что никакой подлости со стороны отца не было, стала относиться ко мне, как к родному. После этого и отец приезжал в Саратов, а меня все они часто приглашали в Ереван. Хороший город Ереван!..
Бледное лицо Тонояна осветилось слабой улыбкой; Его занимательный рассказ на время отвлек слушателей от ужасной действительности. Оник, как бы подводя итог разговора, — невольно вернул к ней всех их.
— Проклятая война! — воскликнул он. — За что только мы мучаемся?..
И, помолчав, неожиданно добавил:
— Кажется, и сегодня нам ничего не дадут.
4
На следующий день тоже не дали еды.
Тоноян разделил между новыми знакомыми второй сухарь. Сам он отказался от своей доли — у него поднялась температура, есть он будто бы не хотел.
Внутри лагеря в этот день часть территории отгородили колючей проволокой.
Сначала пленные не понимали: для чего понадобилось устраивать в тюрьме тюрьму? Все выяснилось, когда за проволоку начали уносить больных тифом.
Оник уговаривал встревоженного Тонояна:
— Держись, братец, болеть не стоит. Нужно посмотреть, что еще с нами может стрястись.
Легко сказать — «не болей». Болезнь не спрашивала разрешения. Накануне подбирала трупы умерших тифозников одна подвода, сегодня их было уже две. Эти телеги, доверху наполненные мертвецами, производили на живых самое тягостное впечатление. Смерть неотступно стояла перед глазами и, казалось, ликовала, что ей предоставлена возможность помучить людей.
Хлеб принесли через несколько дней. Каждому пленному выдали по небольшому ломтику. Лагерь снова разгородили проволокой, оставив узкий проход: через него проходили те, кто получил свою долю. Люди, измученные голодом, набрасывались на жалкую порцию хлеба, жадно проглатывали ее и с недоумением оглядывались вокруг: голод после этого сказывался еще сильнее.
Этот день ознаменовался еще одним событием: в четырех концах лагеря, у проволочной загородки, началось сооружение нескольких вышек. Первая из них была готова уже на другой день.