2
Оника зачислили в штабную роту. Одновременно он обслуживал Мелик-Бабаяна. У капитана была немецкая овчарка, за которой надо было ухаживать. Оник убирал его комнату, ходил за обедом, выполнял разные поручения. Все это он делал хорошо, и быстро завоевал расположение Мелик-Бабаяна.
Однажды Оник принес для него из офицерской столовой обед. Поставив все на стол, он хотел уйти.
— А где водка? — остановил его капитан.
— Водка? Извините, но вам лучше не пить, господин капитан. Я вижу, как вы задыхаетесь… сердце у вас неважное…
— Давай, давай сюда! Не болтай попусту! Сорок лет пью — никогда не вредила.
— Оник принес бутылку и, наливая стакан, прикинулся огорченным и даже сердитым:
— Нельзя пить, если плохо работает сердце!..
Капитан опустошил стакан до дна, закусил и вытер усы.
— А ты, Оник, кажется, хороший парень! Я не думал, что среди большевиков есть такие.
— Есть и получше меня, господин капитан!.. Только я не большевик.
— Не большевик? Вы все это говорите. Но ты думаешь, что я так наивен, что не различу большевика? Я их знаю! В семнадцатом году едва ноги от вас уволок.
— Из Армении бежали, господин капитан?
— Какая там Армения! — из Питера. Я в армии до штабс-капитана успел тогда дослужиться, понял?
Мелик-Бабаян опорожнил еще стакан и прищурился.
— Не понравились мне большевики! Если бы не убежал, наверняка повесили бы вниз головой.
— Многие остались, господин капитан, и ничего не случилось.
— Да, только угнали в Сибирь.
— А некоторые генералами стали…
Мелик-Бабаян поднял на него осоловевшие глаза.
— Ах ты, сукин сын! Да как ты смеешь меня пропагандировать? Вот и ври, что ты не большевик!..
На этот раз Онику трудно было определить, шутит капитан или сердится.
Оник начал мысленно упрекать себя в неосторожности. Как бы не лишиться расположения капитана. Ведь от Мелик-Бабаяна он не раз узнавал важные новости, которые немедленно сообщал в комитет. Единственный армянин в штабе капитан пользовался полным доверием немцев. Кто мог еще с ним в этом поспорить — это командир одной из рот, старший лейтенант Карагян. Это был человек лет сорока, сухой, чопорный и злой. Разные слухи ходили о нем в легионе. Одни уверяли, что он в самом начале войны изменил Красной Армии; другие говорили, будто он еще до войны перебежал границу и обосновался в Германии. Все это были слухи — точно никто не знал. Карагяна сторонились и боялись не только армянские легионеры, но даже немцы, служившие в его роте.
Капитан Мелик-Бабаян часто, особенно будучи в подпитии, любил поговорить с солдатами, и среди легионеров о нем составилось мнение как о добром, простом человеке. Но он начал запивать все чаще и мрачно шагал по своей комнате из угла в угол. Оник старался в такие часы не попадаться ему на глаза. Капитан стал неразговорчив и раздражителен.
Оказалось, что по изданному в Германии указу, все немцы и немки, связанные браком с иностранцами не арийского происхождения, должны были дать развод своим супругам. Мелик-Бабаян уже двадцать лет был женат на немке, у него была дочь, и постановление нацистского правительства привело его в отчаяние. Однажды он сболтнул при Онике:
— Остается только плюнуть на них и перейти к вашим.
Оник понимал, что капитан не сделает того, о чем говорит, и сказал прямо:
— Вряд ли вас примут, господин капитан.
Капитан даже не обиделся.
Да, ничего не поделаешь! Если бы он был молод, уехал бы в другую страну искать нового счастья. Но ему пятьдесят восьмой год. В Россию уже не вернуться. Все мосты, которые вели на родину, он сжег своими же руками. Одно осталось — искать забвения в вине.
Однажды Оник принес ему ужин и увидел, что капитан, обнимая голову своей собаки, заливается пьяными слезами.
— Для меня принес? — хрипло спросил он. — Неси назад, мне ничего не надо. Даже у Эврики родина есть. Она — немецкая овчарка. Умей она говорить, так и сказала бы: «Моя родина — Дейчланд». А я?.. Говорить-то умею, а сказать мне нечего… нечего!.. Нет у меня родины!
Напрасно пытался его успокоить Оник — капитан не слушал никаких утешений. Тогда Оник решил призвать на помощь лейтенанта Фукса.
— Водки! — гаркнул капитан, увидев перед собой лейтенанта.
— Не достаточно ли, господин капитан? — сказал Оник.