И Осипа. И Жанну… Мою любимую, дорогую мою Жанну…
О, да чтоб им всем!
К черту! К черту все: мне нужно дописать!
Я работал несколько часов, не переставая, а потом рухнул без сил, и мне ничего не приснилось. Мне некому и нечего было передавать, незачем было желать, чтобы кто-то превзошел меня.
Вечером я проснулся с больной головой. В зеркало смотреть не хотелось – человек в нем был болен. Я не сразу узнал себя.
Лишь когда пришла моя Жанна, я вспомнил, что закончил. Мне было страшно, что из-за алкоголя я испортил текст, упростив его.
«Посмотрим?» – не предложила она. Вместо этого она заговорила о себе:
– Ты знаешь, мне здесь душно. Люди осаждают меня с требованиями, просьбами. Друзья куда-то зовут, соседи постоянно настырно показывают, что они – есть, университет противится моему желанию учиться. Я бы больше узнала о кино, если бы училась сама. Те же книги… Я хочу уйти из университета. Хочу уехать из этого города.
– Не смей. Ты должна доучиться, – сказал я.
И тут – озарением: Осип не сказал мне, что он будет делать теперь, без своей скрипки.
– Но я не могу выучиться здесь, – она говорила, улыбаясь, насмехаясь. – Ты же знаешь, как здесь учат... – она взяла меня за руку для вящей убедительности. Пальцы у нее снова были холодные. Я согревал их своими руками.
А внутри у меня морозно росло на какой-то одной, звенящей ноте – предчувствие. Я силился и не мог вспомнить свои последние слова Осипу.
Под окном проехал мотоцикл – ага, значит, окно открыто, понял я. Плохо. Шумно.
– Мне нужно сходить кое-куда.
– Куда? Я же просила тебя, – сказала она, нахмуриваясь, – уделить мне всего два часа своего времени, – и выпустила мою руку.
– К Осипу. Я быстро, – сказал я, надевая пиджак.
– К Осипу?..
Я был уже в дверях, когда услышал, как она говорит.
– Но я же люблю тебя… а ты… – голос ее дрожал, но мне было не до нее: предчувствие росло, заполняло собою подъезд, двор, улицу, целый город. Я нажал на звонок, но никто не открыл. Время натянулось и готово было лопнуть, взорваться. Я снова позвонил. Ничего. Он мог в это время куда-то выйти.
«Я Саше… – сказал тогда на прощание Осип, – больше не нужен… С этой осени у него новые учителя. Теперь он справится без меня».
Я жал на звонок, но никто не открывал, а я все еще надеялся, что то, что должно было произойти, что проклевывалось в его взгляде уже давно, что слышал я, – мне показалось. Я позвонил в полицию.
– Молодой человек! – сказала мне диспетчер. – То, о чем вы нас просите, мы не можем сделать сейчас. Согласно нашего законодательства, должны пройти по крайней мере сутки.
Тогда я позвал соседей. Дверь выбили.
Он лежал, облокотившись о дверь комнаты, прямо в коридоре, и словно спал с улыбкой на лице. Одна рука лежала на груди, другая бессильно опустилась на пол. Воротник рубашки топорщился, и тонкую шелковую ленту, привязанную к ручке двери, мы заметили не сразу.
Вызвали полицию. Те вызвали скорую, констатировали смерть. Унесли его на большом полотне, найденном на его же столе, в машину.
Я смотрел из его окна и думал, что больше Осип никогда не будет рассказывать мне свою историю и жаловаться на то, что плохо играет. Но потом я вспомнил умиротворение его лице, и мне стало легко на душе: он больше не слышит дорогу. Он больше не слышит фальшивых нот. Он больше не…
Жанна ждала меня. Она больше не плакала. Я рассказал ей обо всем.
И отдал ей рукопись, больше мне не нужную, попросив подарить ее кому-нибудь.
Больше я ни о чем не хотел писать.
Мы с Жанной уехали из города на следующий же день. Мы, наконец, услышали, что говорит дорога. Она давно звала нас обоих…
3.
Здесь растет тишина – деревья всех оттенков зеленого тянутся кверху и в стороны, принимают все образы, какие мы знаем, хоть это им не интересно: они просто растут, позволяя смотреть на них, и в листьях всегда еле слышно потрескивает: это к тысячам маленьких животных приходит смерть. Когда этот треск прозвучит над самими нами – мы умрем. Здесь так легко дышать, среди полчищ звуков тишины.
Перед закатом мы выходим на опушку, к озеру, и щуримся, загораживая лицо руками – от двух солнц. Мы видим: верхнее солнце становится мягче, и вот мы уже смотрим на него без опаски.
Вечереет твоя нежность. Целое озеро топленого молока. Так тихо, что слышен с того берега плеск, когда в воду прыгает лягушка.
И твои холодные пальцы отогреваются в моей руке.
Но ты не слышишь, и ты не поверила бы, если бы я сказал о том, что меня тревожит.
Мне слышно: вдали, за пределами острова тишины, шумит дорога, шумит уже не для нас – для других, и это не дает мне покоя…