Хаммад сохранял молчание, не удостоив меня и словом. И я не собиралась засыпать его вопросами до того как пойму его настроение. Пока что я видела в нем только жажду и ничего больше. Оставив меня обнаженной он одним движением расстегнул брюки, спуская их с бедер. Схватив меня за руки, прижал их к кровати над моей головой и резко вошел в меня, удерживая мой взгляд. И лишь убедившись в том, что я смотрю на него, снова завладел моими губами.
Он долго и жестко брал меня, наплевав на остывший обед и ярко светящее за окном солнце. Завершая один раунд, он менял позу и снова завладевал моим телом до тех пор пока я не начинала кричать. И пусть то были звуки не только удовольствия, но и боли, поскольку он не пытался быть нежным и ласковым, каким я знала его до этого дня. Он словно наказывал меня за что-то, демонстрируя мое место. Окончательно я поняла это когда после нескольких актов он поставил меня перед ним на колени и начал вдалбливаться членом мне в рот так глубоко, что слезы градом потекли по щекам. И лишь когда он кончил, заполнив семенем мой рот, почувствовала как он осторожно поднимает меня на ноги и прижимает к себе. Сотрясаясь в его объятиях я тихо плакала, а он молча гладил меня по голове. В этот момент я поняла, что он насытился. Он выплеснул всю злость, родившуюся ко мне. И теперь я снова увижу прежнего Хаммада.
Утопая в мягком кресле, смотрела как Хаммад бен Ахмад Аль Муджтаба принимает пищу. После бурного секса в нем проснулся дикий аппетит. Он не разбавлял еду разговорами, как любил это делать обычно, или же какими-то параллельными делами. Сейчас он полностью был поглощен процессом и не отвлекался больше ни на что. Сама же я не могла притронуться к еде лежащей на тарелке передо мной. После неторопливого совместного душа Господин отправил остывший обед обратно на кухню, а нам принесли свеже приготовленную еду.
Многое сегодня заставило меня посмотреть на Хаммада с новой стороны. Его молчаливость, нетерпеливость, жестокость и в то же время какая-то ранимость, прослеживающаяся в его взгляде, движениях и даже в том как он пережевывал пищу. Я привыкла видеть его за трапезой, собранным, уверенным в себе, циничным и холодным. Но сейчас с него будто спали все маски и передо мной находился обычный человек, скинувший с себя тяжкий груз. Все это время он не обмолвился со мной ни словом. И это настораживало больше всего.
— Хаммад, — больше не в силах выдерживать этой тишины, обратилась к нему, — кто была та девушка в бассейне вчера?
— Амаль, — не поднимая головы ответил он, продолжая пережевывать пищу.
Так вот в чем причина такой скорби Зикраят. Одна из ее приятельниц погибла. Но как, если они и были заговорщиками.
— Как так получилось? Нашли виновных?
— Виновных? — поднял на мгновение взгляд на меня и я увидела как его глаза снова покрылись непроницаемым щитом. — Разумеется. От меня ничего невозможно утаить.
— Кто же стал зачинщиком? — я должна была узнать имя того, кто так яростно желал моей смерти.
— Зикраят подговорила Бахиру, чтобы та при помощи любовника расправилась с тобой, — поднес бокал с водой к губам, делая глоток и следя за моей реакцией.
И вот оно, то самое выражение лица Хаммада, что я потеряла. Никаких эмоций, лишь голые факты.
— Почему же Амаль оказалась в бассейне? Они были близки.
— Зикраят не делилась с ней своими планами. Она надеялась, что ничего не откроется и наказанными будут лишь Бахира и ее сообщник.
— И что теперь? Что с ними будет? — как бы неприятны мне не были эти девушки и то, что они пытались со мной сделать, но смерти я им не желала.
— Ты беспокоишься о них? — озадаченно посмотрел на меня.
— Не знаю, — пожала плечами. — Лишь не хочу, чтобы кто-то еще из-за меня поплатился жизнью.
— Ты слишком мягкая, Ануд! — вытер губы салфеткой. — Нельзя прощать своих обидчиков, иначе они рано или поздно доведут начатое до конца. Если хочешь, чтобы тебя уважали, то поступай жестко. Так, чтобы после твоих действий ни у кого не осталось сомнений в том, что с тобой нельзя вести себя неподобающим образом.
— На мой взгляд это нельзя назвать уважением. Страхом — да, но никак нельзя выстроить уважение к себе на одном лишь страхе.