— Нечистая! — наконец произнес он на русском языке, оскалившись. — Как ты вообще могла допустить, чтобы я прикасался к тебе, когда ты такая, — скривил губы, произнося последнее слово.
И снова на его лице появилось то самое выражение, передающее все презрение и отвращение, на которое способен человек.
— Ведьма! Посмела выйти замуж грязной!
— Так не должно было случиться! — принялась защищаться, не желая и дальше выслушивать оскорбления. — Порой цикл сбивается при смене часовых поясов.
— Заткнись, нечистая! — прошипел сквозь зубы, и у меня кожа покрылась мурашками от того, сколько злости прозвучало в этих словах.
— Башир, прости меня! — придвинулась к краю кровати, стараясь хоть как-то успокоить мужа. — Мы же сможем сделать это когда перестанет идти кровь. Ведь у нас теперь целая жизнь, чтобы делить вместе ложе.
В несколько широких шагов он оказался напротив меня.
— Заткнись! — взвился он, отводя правую руку к левому плечу и ударяя меня по лицу наотмашь. Глухой звук разлетелся по комнате, и я упала навзничь на кровать.
Тупая боль пронзила скулу, выбивая из меня, словно монетки из копилки, ложные картинки с идеальным образом Башира. Схватившись за ушибленное место, я медленно поднялась, усаживаясь, посмотрев на обидчика, за которого добровольно вышла замуж. Его взгляд не смягчился, в нем не было даже намека на сожаление или тем более сочувствие. Абсолютная уверенность в собственной правоте давала ему право на вседозволенность в дальнейших действиях. Он мог сделать со мной все что угодно, а мне оставалось лишь уповать на его благоразумие. По иронии судьбы, первым словом, что мне приходило на ум, когда я думала о нем во время приготовлений к поездке, было — благоразумный. И я до конца верила, что хотя бы это не окажется в нем фальшью.
— Ты обманула меня, проклятая ведьма! Всегда знал, что нельзя верить русским потаскухам!
— Башир, остановись. Послушай, какими страшными словами ты называешь свою жену.
Мужчина приблизился, наклоняя свое лицо к моему так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Ты не жена мне, нечистая… — прошипел он, пронзая острым, как клинок, взглядом.
Я содрогнулась, почувствовав неладное, но не подала вида, что его слова произвели на меня такое впечатление.
Он выпрямился, смотря на меня сверху вниз, снова демонстрируя, насколько я ничтожна по сравнению с ним.
— … до соития, — добавил он. — Приведи себя и комнату в порядок, утром вылетаем.
Судя по голосу, он успокаивался, только вот внутри меня все твердило о том, что это лишь видимость. Башир развернулся, направляясь к выходу из комнаты, больше ни разу не посмотрев на меня.
— Куда ты? — спросила, тут же отругав себя за то, насколько жалко это прозвучало.
— Мне нечего делать рядом с тобой, до тех пор пока ты нечиста. Утром пришлю за тобой машину. Будь готова к пяти тридцати, — остановился возле двери, так и не повернувшись ко мне.
— Хорошо, — ответила одновременно с тем, как за его спиной захлопнулась дверь.
Глава 11
Металлический летающий гроб! Именно так и никак иначе я воспринимал самолеты. Никогда не любил летать. Если быть честным до конца, то просто ненавидел. Чтобы затащить меня в эту машину смерти обычно требовалась лошадиная доза снотворного, помогающего безболезненно перенести дорогу. Не знаю, откуда у меня появилась эта фобия, ведь в детстве, как и многие мальчишки, я мечтал управлять самолетом и даже межгалактическим кораблем. Но стоило впервые ступить на борт авиалайнера в качестве пассажира, как путешествия по воздуху стали единственным, чего я боялся до одури. И плевать мне было на все статистические данные, доводы разума и прочую ерунду, которая переставала иметь хоть какое-то значение, стоило мне оказаться перед трапом самолета. Пчёлка постоянно подшучивала над этой моей слабостью и придумывала варианты, как именно я должен избавиться от страха. Пару лет назад даже записала меня на прием к гипнологу, куда я, естественно, не пришел. Конечно, теоретически задумка была неплоха, но осознанно бояться летать — это одно, а позволять кому-то ковыряться у тебя в мозгах, задавать некие установки, что по итогу могли оказаться еще более нежелательными, чем фобия, с которой я все-таки сжился, — это шло вразрез с моими взглядами на жизнь и на свободу выбора.