Она горько усмехнулась и вдруг с силой впилась пальцами в мою икру. Я шикнула, пытаясь вырвать ногу.
— Ты — помеха. Я не знаю, чем ты смогла завлечь Верховного, но ты должна исчезнуть.
— Так помогите же мне! — не сдавалась я, почувствовав слабый проблеск понимания. — Мне нужно на поверхность. Я исчезну, клянусь. Вы больше меня никогда не увидите.
Веревки наконец ослабли, и я пошевелила онемевшими ногами, чувствуя, как к ним снова приливает кровь, покалывая тысячами иголок.
Мирана перешла к моим рукам.
—Счастье моей дочери, конечно, волнует меня больше всего, — продолжала она, будто размышляя вслух. — Но я не могу забывать и про наш клан. Если именно мы приведём тебя… то окажемся на особом счету у Верховного.
Последний узел развязался. Я тут же принялась растирать запястья, кожу на которых стёрло до кровавых полос.
Инстинктивно моя рука потянулась к камню на шее. Но едва пальцы коснулись холодного камня, мою руку пронзила резкая, жгучая боль — словно удар молнии или ожог от прикосновения к раскалённому металлу. Я отдёрнула руку с подавленным стоном.
Что это ещё такое?
— А ты не так проста, как кажешься, — в шоке произнесла Мирана, глядя на мои покрасневшие пальцы. Она медленно поднялась на ноги. — Придётся похвалить тех болванов. Оказалось, они были не так уж глупы, соблюдая формальности. Даже человеку, на всякий случай, повесили на шею камень подавления. Он гасит любые попытки использовать силу.
Я всё ещё смотрела на красный, обжигающий след на пальце, пытаясь осознать всю глубину ловушки. Я была беззащитна. Лишена не только свободы, но и этого нового, пугающего инструмента — тьмы, которую теперь, в её отсутствие, почти что жаждала. Ирония была горькой. Теперь, когда я не могла её использовать, мне стало по-настоящему, до дрожи в коленях, не по себе. Если каприз той девушки в голубом перевесит расчёт матери… боюсь, у меня будут очень серьёзные проблемы.
— Давай живее, переодевайся. У меня нет времени возиться здесь с тобой.
Я машинально потянулась к подолу своего платья, покрытого тёмными разводами грязи. Мирана, к моему удивлению, резко отвернулась к запылённому окну, явно не желая быть свидетелем моего переодевания.
Чёрное платье было гладким и холодным. Оно облепило бёдра, туго обтянуло грудь, оставив плечи и ключицы голыми. Я сжалась, инстинктивно обхватив себя руками. Ткань была настолько лёгкой, что почти не ощущалась, и от этого становилось только хуже — казалось, я всё ещё обнажена.
Я так и осталась стоять у стены, чувствуя себя инородным телом в этом чуждом пространстве. Окинув помещение взглядом, я поняла: здесь был лишь один выход — та самая дверь, за которой теперь, словно тени, маячили двое моих похитителей.
На что я вообще надеялась? Что увижу широкую лестницу с яркой вывеской «Выход на поверхность»? Я фыркнула, мысленно ругая себя за глупость. Перед тем как бежать, нужно было разузнать хоть что‑нибудь, завоевать доверие той же Фэлии. Тогда, возможно, побег имел бы шанс.
А теперь я сама, по собственной глупости, попала из одной ловушки в другую. И этот чёртов круг замыкался — они всё равно вернут меня к Айзу.
— Как вообще можно выбраться на поверхность? — спросила я, почти не надеясь на ответ.
— Думаешь, если бы я знала, то до сих пор сидела бы здесь? — её голос звучал устало и горько. Она по‑прежнему не отрывала взгляда от окна. — Хотя, может, у тебя и получится. Ты же не проклята. Мы все мечтаем отсюда выбраться… А ты здесь и месяца не прожила. Представь, каково нам.
Она не говорила это из злобы. В её голосе звучала отчаянная, тоскливая нота, которая неожиданно отозвалась во мне смутным, почти болезненным чувством.
— Вас всех… прокляли люди? — тихо спросила я, вторгаясь в опасную, чужую боль, в которую, возможно, не имела права вмешиваться.
— Да, — её ответ был простым. — Нас предали. Нас боялись. Вы все такие. Нутро у вас гнилое, всегда готовое на предательство. Поэтому, как только представится возможность, уходи. Ты не ровня Верховному.
9. Его идеальная
На этот раз меня не бросили в скрипящий прицеп. Мы ехали с Ирмой в небольшой, странной формы карете, напоминавшей закупоренный шар. Внутри было тесно: два коротких бархатных диванчика, два небольших замутнённых окна.
Ирма сидела напротив, её осанка кричала о глубочайшем недовольстве. Она каждую минуту морщила свой изящный носик, будто в карете неприятно пахло. Взаимная антипатия повисла между нами. В её руках, сжатое в тонких пальцах, было письмо от Мираны. Я не знала, какую цену за меня запросили, но чувствовала себя скотом, которого везут на аукцион.