— Чувствуешь? — хрипло произнёс он. — Такая мокрая... Для меня. Даже когда ты кричишь «нет», твоё тело знает кому принадлежит.
Сколько было удовлетворения в его голосе, словно ему действительно приносило удовольствие реакция моего глупого тела.
— Оно реагирует не на тебя, — ядовито бросила я. — Просто тело может откликаться на тепло, на прикосновение… даже если в голове в это время я далеко отсюда. С кем-то другим...
Я не могла удержаться — мне нужно было хоть как-то задеть его уверенность.
И в тот же миг поняла, что перешла черту.
Рука, прижимавшая меня к подушке, исчезла. Не отпустила — исчезла, будто её и не было. Я повернулась — и дыхание перехватило.
Серебристое свечение сменилось чёрным. Раньше оно пульсировало лишь у глаз, а теперь клубилось под кожей, словно яд. Оно расползлось по скулам, обволокло линию челюсти. Но страшнее всего были глаза. В них не осталось ничего человеческого — лишь плоская, бездонная ярость. Пустота, в которой плясали холодные искры абсолютной, неудержимой силы.
Мне стало по‑настоящему страшно. Я не просто разозлила его — я затронула то, чего не следовало.
18. Их ошибка
Больше не было осторожных прикосновений. Рывком, с грубой силой, он перевернул меня на живот и вдавил лицом в матрас, вырвав из груди сдавленный стон. Я услышала шум движения, а затем его кожа — горячая, гладкая, словно бархат, коснулась моих ягодиц.
Он склонился, и его зубы впились в место между плечом и шеей. Боль пронзила насквозь, вырвав из горла короткий, надорванный крик. И тут же его язык, обжигающе горячий, прошёлся по свежей ране, странным образом смягчая жгучую боль.
— Когда всё это закончится, — прошипел он, но это был уже не голос, а низкий, утробный рык, исходящий из самой глубины его груди, — на твоих губах не останется ни одного имени, кроме моего.
Я ощутила, как он двинулся, и твёрдое, пульсирующее основание его члена провело грубую линию вдоль моих ягодиц, избегая чувствительных точек. Волна жгучего стыда захлестнула меня с головой.
Его дыхание стало прерывистым, хриплым, как у загнанного зверя. Его рука проскользнула прямо под меня. Пальцы грубо обхватили грудь, не лаская, а зажимая, сдавливая до боли. Большой палец с неприличной точностью надавил на сосок, и по коже, вопреки всему, пробежала острая искра.
Его губы прижались к моей спине, но это не был поцелуй. Это был влажный, горячий след, который он оставлял на коже, словно обозначая территорию. Затем его рука потянулась вниз, поднимая таз, меняя угол, лишая последних остатков устойчивости.
И тогда я ощутила это всем своим существом. Твёрдая, пульсирующая плоть его члена настойчиво уткнулась в моë самое уязвимое место. Давление было не просто сильным — оно было абсолютным. Оно не оставляло места для сомнений, для надежды на остановку, для любой другой реальности, кроме той, что должна была случиться в следующее мгновение.
Резкий, разрывающий рывок — и он вошёл. Грубо, без подготовки, растягивая, рвя ткань плоти. Боль была ослепляющей, белой и острой. Она выжгла всё остальное — стыд, страх, мысли. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон боли.
Он не остановился. Одним мощным движением он вогнал себя глубже, преодолевая сопротивление, и мир на миг поплыл в красных пятнах. Я задышала частыми, мелкими глотками, беззвучно шевеля губами: «Стой… остановись…»
На его руке, той, что держала моё запястье, затанцевали тени. Нет, не тени — чёрные, вязкие прожилки тьмы, выползающие из-под его кожи, словно его собственная сущность не могла больше сдерживаться и просачивалась наружу.
Он не слышал. Не видел. Он сорвался.
Его движения стали не просто грубыми — они стали животными. Порывистыми, глубокими, лишёнными всякого ритма, кроме слепой, всепоглощающей потребности. Он двигался снова, вгоняя себя ещё глубже, и я ощутила, как что-то горячее и солёное потекло из носа, защипав в ноздрях. Слёзы наконец прорвались, не от унижения, а от чистой, невыносимой физической боли, смешиваясь с кровью на губах. Воздух выходил из лёгких с каждым его толчком.
Он был самой Бездной — слепой, яростной силой, которая сейчас не брала, а ломала то, что лежало у неё на пути. И этим путём было моё тело. В его рычащем дыхании, в дрожи его рук, в том, как чёрные прожилки ползли всё дальше по его коже, не было ничего человеческого. Только первобытный инстинкт.
С каждым его резким, глубоким движением я ощущала, как что-то внутри меня трещит по швам. Искушение отдаться, отпустить ту тьму, что рвалась на волю, было почти непреодолимым. Мои ногти сами собой удлинились, превратившись в острые когти, и с тихим звуком впились в ткань, разрывая наволочку подушки. Нет. Я с силой, всей мощью своей воли, втолкнула эту чёрную волю обратно, в самую глубь. Он не получит отклика. Не сейчас. Не от меня. Я пройду через это сама, сохранив хоть этот последний кусочек себя.