— Не понимаю...
— Я могу позволить тебе остаться в моём саду, — без тени смущения произнесла она. — Для тебя это, должно быть, величайшая честь... Пусть Горт для тебя будет недоступен, но ты останешься доволен. Я смогу о тебе позаботиться, а ты — скрасить моё одиночество.
Впервые Энтони был сбит с толку и разъярён одновременно, его плечи напряглись до дрожи. Внезапно из его груди вырвался короткий, истерический смешок. Искры гнева метались в тёмных зрачках. В такие моменты он мог натворить глупостей, и я была единственной, кто мог хоть как-то повлиять на эту ситуацию, чтобы не сделать её ещё хуже. Не дав ему времени на ответ, я шагнула вперёд, сталкиваясь лицом к лицу со стражем, и, не отводя от неё взгляда, мягко взяла её ладонь в свою. Пока хранительница непонимающе вздрогнула, я успела смахнуть очки и пристально заглянуть ей в глаза.
— Простите, но мой друг пойдёт со мной. А вы… любезно нас пропустите, — прошептала я мягко. — Как только моя скромная просьба будет выполнена, давление на вашу волю исчезнет, и вы вновь обретёте полную свободу.
Эйя замерла. Её губы шелохнулись, а дыхание стало медленным и тяжёлым. Взгляд потемнел, но в его глубине мелькнула искра растерянности. Она пыталась сопротивляться, отвергая вторжение в своё сознание.
— Не расстраивайся, у тебя не было ни малейшего шанса... — едва начал смеяться Доминик, как тут же осёкся.
— Конечно, — неестественно расслабив плечи, с ледяным спокойствием ответила Эйя.
Она смотрела на меня заворожённо — казалось, всё понимала, но сопротивляться не хватало сил.
— Отныне вы — желанные гости в этом храме.
Заторможенно развернувшись, хранительница врат побрела вглубь сада плавными, безжизненными движениями.
— Эй! — ахнул Доминик и, припав к моему уху, прошептал: — Что ты ей сказала? Отвечай немедленно! Я обязан знать, как ты это сделала!
— Да, Калипсо... как ты это сделала? — озадаченно спросил Энтони.
— Видимо, у меня талант убеждать людей, — я улыбнулась и, беззаботно пожав плечами, ловко улизнула за Эйей.
Эйя остановилась у двери, ведущей в дом, и, как только все были в сборе, потянула её на себя. Я затаила дыхание в предвкушении, но стоило створке отвориться, как мои брови поползли вверх от изумления. Сквозь пустой проём виднелось продолжение сада, будто перед нами была картонная декорация вырезанного ножницами дома.
Губ Эйи коснулась улыбка — та самая, насмешливая и снисходительная, которая появлялась у неё всякий раз, когда она приводила сюда новичков. Не говоря ни слова, хранительница склонилась к золотистому венчику нарцисса, бережно зачерпнула нечто из его сердцевины и выпрямилась, приподнявшись на носках. В её ладонях лежала горстка сияющей пыльцы.
— Estero como... — прошептала она, и древнее заклинание ещё ярче вспыхнуло в её ладонях.
Сложив их лодочкой, она поднесла содержимое к губам и мягко выдула его в пустоту дверного проёма. Глаза её были закрыты, а лицо оставалось невозмутимым и отстранённым. В этом не было театральности — лишь многовековая привычка, ритуал, который она совершала с безмолвной тщательностью и врождённой деликатностью.
— Если мне сейчас же кто-нибудь не объяснит, что здесь, чёрт возьми, происходит, — с безумным видом произнёс Энтони, — я решу, что нахожусь в психушке, пристёгнутый к койке, и всё это — галлюцинации...
Тем временем перед нами творилось нечто, бросавшее вызов самой логике. С ладоней хранительницы в пустой дверной проём взметнулись тысячи светящихся частиц. Они выстраивались в замысловатые узоры, словно повинуясь незримому дирижёру. Пылинки сплетались в переливающуюся ткань, живую и дышащую. Она полыхала холодным зелёно-синим огнём, напоминая северное сияние, заточённое в рамки портала.
— Доминик, ты первый, — безразлично бросила Эйя.
— Слушаюсь и повинуюсь, — он подмигнул ей, развернулся к нам спиной и, бросив на прощание ободряющий кивок, шагнул в сияющую пустоту. Его силуэт растворился в мерцании, поглощённый неизвестностью, в которую предстояло проследовать и нам.
— Калипсо, твоя очередь, — поторопила меня Эйя, будто не замечая, как у меня подкашиваются ноги.
— Поняла, — выдавила я неуверенно.
Я кивнула, изо всех сил стараясь сохранять самообладание, — и, возможно, у меня бы получилось, если бы не предательская дрожь в коленях. Остановившись в сантиметре от сияющего вихря, я в последний раз обернулась к Энтони. Наши взгляды встретились, но его лицо стало лишь сдержаннее. Он не понимал происходящего, отказывался в него верить, отчего мне становилось не по себе. Мне не хотелось, чтобы он исчез, и я надеялась, что мои слова коснутся его сердца.