— Кто ты такой?! — Доминик яростно вцепился в Энтони, вытаскивая на поверхность признание.
— Да что с тобой не так? — раздражённо поморщился он. — Сам знаешь, что человек.
— Какой у тебя дар? — голос Доминика стал тише, но от этого лишь опаснее.
— Ты что, оглох? — вспыхнул Энтони. — Я же сказал...
— Я спрашиваю, кто твои родители! — Доминик резко сократил дистанцию, а его зрачки блеснули багровым отблеском. — Отвечай. Немедленно. Я должен знать, кого провёл в Горт. Иначе... — он не договорил, но по его сжатым кулакам и напряжённой спине отчетливо читалась угроза. — Я лично с тобой покончу.
Пальцы Доминика судорожно сжались. Грудь тяжело вздымалась, выдавая страх, что рвался из-под маски угрозы. Он не понимал, кто перед ним. Человек? Возможно ли? В этом парне таилось нечто, заставляющее его содрогаться от ужаса, который сковывал каждое произнесённое слово.
Взгляд Энтони опустился, будто в поисках ответа на потрескавшейся земле. Мысли стучали в висках, отбивая чёткий ритм: «Дальше. Мне нужно идти дальше». Обещание защищать меня было его единственным якорем. Отступать было некуда. Когда он поднял глаза на Доминика, тот увидел в них кристальную чистоту — запутанную, загнанную в угол, но абсолютно искреннюю.
— Не знаю, кем ты меня считаешь, но я точно не лжец... — слова Энтони были осторожны и медленны, он взвешивал каждое из них на незримых весах. — Я рассказал тебе всё, что знаю о себе. Всю свою правду. И я хочу, чтобы ты доверился мне так же, как я доверился тебе. У меня нет способностей... Никогда не было.
Его взгляд метался, он в отчаянии листал пожелтевшие страницы собственной памяти, тщетно выискивая хоть одну зацепку, которая объяснила бы случившееся Доминику.
— Живу я только с матерью. А отец... — он сделал короткую паузу, но голос не дрогнул. — Отца я никогда не знал. Он ушёл, когда я был ещё ребёнком.
— Если ты лжёшь... — губы Доминика искривила нервная усмешка, — я прикончу тебя собственными руками.
— Пусть будет так! — не отступал Энтони. — Моя совесть перед тобой чиста.
Он стоял непоколебимо, в нём не было ни капли сомнения. А Доминик всё искал обман, высматривал малейшую трещину в его уверенности, цеплялся за призрачные признаки лжи.
— Вы серьёзно?! — я резко шагнула между ними, возмущённо указывая рукой на распахнутые врата Горта. — Они пропустили нас! Ты же сам твердил, что стражники не ошибаются! Раз мы живы, значит, каждый из нас может пройти!
Доминик молчал, не сводя с Энтони колючего взгляда.
— Ладно... — брезгливо выдохнул он. — Пусть идёт. Если он и впрямь простой человек, то о него даже руки марать не стоит — всё равно подохнет на первом же испытании.
Враждебность Доминика сменилась тяжёлой, неотступной настороженностью. Он всматривался в черты Энтони в надежде, что ложь вот-вот проступит наружу, но видел лишь чистую озадаченность — точно у ребёнка, который впервые столкнулся с чем-то пугающе неизведанным.
Я была уверена, что Энтони не лжёт. Из близких у него оставалась только мать, поскольку отец исчез так рано, что казался лишь смутным миражом. Эмма была довольно известным учёным и всё своё время отдавала исследованиям в лаборатории, изучая мутирующие вирусы, совершенно позабыв о собственном сыне.
Одиночество обрушилось на него несоизмеримым грузом, особенно тяжёлым для ребёнка, не готового к столь ранней утрате тепла. В редкие свободные часы Эмма предпочитала сыну исследования, и он научился её не ждать. Ему пришлось повзрослеть слишком рано. В глазах окружающих он был «золотым ребёнком» — самостоятельным, воспитанным, беспроблемным. И только немногие видели, как горько ему приходилось. Мы с отцом замечали, как угасали его улыбки, как тускнела живость в серых глазах. Постепенно их дом наполнился недопониманием. Короткие, сухие приветствия сменялись глухими хлопками дверей. Каждый жил в своём мире, стараясь не пересекаться. Эмма уходила на работу в четыре утра. Через десять минут на пороге появлялся Энтони — аккуратно, почти бесшумно выносил мусор. Он старался, чтобы звон пустых бутылок не выдал тайну его матери, не запятнал её хрупкое достоинство.
Я скучаю по тем временам, когда он был другим, когда мы были неразлучны. Его внезапное отчуждение ударило по мне больнее, чем я ожидала. Он отстранился без видимой причины: избегал встреч, а когда я пыталась заговорить — демонстративно игнорировал, ничего не объясняя. Энтони пытался не пересекаться со мной любыми доступными способами. И теперь, снова чувствуя его присутствие, я боюсь даже намёка на прошлое. Даже если сейчас его удерживает рядом лишь долг и обещание, данное моему отцу, я не посмею задавать вопросы. Я бы предпочла жить в неведении, страшась услышать от него правду.