Глава 7 - Чертополох
Покинув главенствующий корпус, мы огляделись и не сразу заметили заскучавшего Доминика, ожидавшего нас, чтобы без промедления выполнить новые указания. Теперь наш путь лежал в корпус номер десять(δέκα). Место, которое вскоре должно было стать нашим новым домом.
— Долго же вы… Обычно всё проходит быстрее, — заметил Доминик, быстро оценив наши озадаченные лица.
Мы не были первыми, кому выпала роль его подопечных, поэтому наш гид тут же приступил к рассказу о новом пристанище и об учителе, чья тренировочная арена, как выяснилось, располагалась ближе всего к нашему корпусу. Позже мы узнали, что это не было случайным совпадением. Среди прочих зданий десятый пользовался дурной славой. Он стал прибежищем для самых слабых. Или, если выражаться деликатнее, для тех, чьи способности не соответствовали уровню Горта. Их дар либо ещё не раскрылся, либо вовсе не поддавался контролю.
В глазах богов обитатели десятого корпуса были обузой. Неудачниками, с которыми не стоило церемониться. Именно поэтому единственным, кто соглашался иметь с ними дело, был беспощадный мастер боевых искусств — бог войны Арес. Логика Олимпа была проста и сурова: если магия недоступна, остаётся одно — научиться драться. Собственные мышцы — вот единственный надёжный инструмент. Чем искуснее боец, тем выше шанс выжить и заслужить крупицу уважения среди тех, кто уже снискал милость высших сил.
Стоило Доминику произнести имя Ареса, как мы с Энтони переглянулись. Даже на Земле оно заставляло сердца биться чаще, словно сам бог войны мог услышать упоминание о себе и покарать за неосторожное слово. В стенах Горта этот трепет ощущался особенно остро. Здесь никто не спорил с его методами. Они были жестоки, бескомпромиссны, но действенны. Никто не вмешивался. Никому не было дела. Изгои не заслуживали снисхождения — от них ждали лишь одного: стать сильнее. Стать грозным оружием, достойным своих божественных предков. Увы, выдержать такое испытание было под силу немногим. Одни сдавались физически, другие ломались духом. Их изгоняли, или они уходили добровольно, навсегда покидая Горт с чётким осознанием собственной никчёмности. Так, методом жестокого отбора, определялись лучшие из худших. Если за время обучения их сила так и не пробуждалась, но искусством боя они овладевали на отлично, то из них создавали живой щит. Их приставляли к могущественным божествам в качестве дополнения — живой брони, готовой принять на себя смертельный удар. Не раздумывая, без колебаний, они должны были закрыть собой тех, кому посчастливилось родиться с даром. Таков был их долг. Арес видел в этом высшую справедливость. Более того — он считал такой порядок единственно верным. Сила, по его убеждению, была первородным импульсом жизни. А рождение истинной силы всегда начиналось с победы над собственной трусостью.
Внешность Ареса была точным отражением его нрава. Хищные, словно высеченные черты лица заставляли инстинктивно отводить взгляд, а мощная мускулатура лишь подчёркивала воинственную природу. Боевой шрам, пересекавший щёку, казался такой же неотъемлемой частью образа, как и его шлем, — никто из учеников не припоминал, чтобы видел бога без этого мрачного головного убора.
Дети Ареса были для него всем. Поговаривали, что на их защиту он вставал с беспощадностью раненого зверя, и даже случайный взгляд, брошенный в их сторону, мог быть расценен как смертельное оскорбление. Те, кто осмеливался тронуть его потомков, погибали. Бог войны не успокаивался, пока лично не убеждался в гибели обидчика. Даже Зевс, его отец, порой бывал встревожен этой одержимостью и не раз грозился низвергнуть сына в Тартар за поведение, недостойное пантеона.
Пока Доминик вводил нас в курс дела, он умышленно ускорил шаг. Мы как раз проходили мимо тренировочной арены, и, судя по его напряжённой спине, гид всеми силами старался не попасться на глаза Аресу. Но мы застыли на месте, прикованные блеском стремительно перемещавшегося металла. На поле шло сражение на мечах. Ученики двигались слаженно, демонстрируя отточенное мастерство. Каждая атака, каждый блок были выверены до миллиметра. И всё это время на лице Ареса застыло ледяное, безжизненное разочарование. Сколько бы они ни старались — ему всегда было мало. Каждое усилие подопечных лишь оттеняло его глубочайшее презрение к слабости.