— Здесь есть одно правило, которому придётся следовать даже ночью, — сказал он с иронией в голосе. — Ученикам десятого корпуса запрещено держать запертой дверь.
Меня передёрнуло. При виде этой хлипкой конструкции, поддававшейся легчайшему толчку, запрет казался издевательством. Бессмысленным даже для смертных — что уж говорить о богах.
— Не небесный сад, конечно, — пожал плечами Доминик. — Но жить можно. Радуйтесь, что вас не разделили.
— А что, могли? — будто невзначай поинтересовался Энтони, лениво оценивая старый двустворчатый шкаф.
— Ещё как! — вскинул руки Доминик. — Браки у олимпийцев — дело священное: традиции, обряды, согласие родителей… Ваш случай уже выходит за рамки дозволенного. Кто знает, к чему может привести такое соседство...
— Браки? — фыркнул Энтони, криво усмехнувшись в мою сторону. — Меня это не интересует.
— Совсем не интересует? — прищурился Доминик. — Ну, друг мой, тогда это уже… проблема.
— Конечно проблема, — неожиданно для себя присоединилась я. — Вот только до её осознания кому-то предстоит проделать ещё очень долгий путь.
— Как остроумно, — впервые искренне рассмеялся Энтони.
Я так и не поняла, когда именно это случилось, но между нами тремя вдруг возникло что-то похожее на взаимопонимание.
В полупустой комнате нашлось лишь две кровати с просевшими матрасами, перекошенный шкаф и тумба странной, нелепой формы. На ней сиротливо ютился горшок с засохшим растением, больше похожим на сорняк, и две восковые свечи — немое напоминание о том, что электричества здесь не водилось. Около окна притулился письменный стол с единственным на двоих стулом. Выбирать не приходилось: Энтони оказался проворнее и без лишних церемоний занял кровать у двери, оставив мне ту, что стояла в глубине. Воздух был затхлым и спёртым, точно здесь долгое время никто не жил. Казалось, помещение открыли специально для нас, не потрудившись ни проветрить, ни стереть приросшую к поверхностям пыль. Единственным приятным во всей этой грустной обстановке оказались три висевших в шкафу предмета одежды: белый хитон — традиционное мужское одеяние Олимпа, и две туники — жёлтая и фиолетовая.
— Этого мне ещё не хватало! — оттеснив меня плечом, в шкаф заглянул Энтони. — Ладно условия, но я предупреждаю сразу, что никаких платьев носить не собираюсь. Так и передай им, Доминик, понял? Уж лучше обратно, чем вот это всё!
Когда что-то шло вопреки планам, голос Энтони становился ледяным и пренебрежительным, чтобы ни у кого не возникало сомнений в его отношении к происходящему.
— Такие правила... Это не навсегда, — спокойно заверил его Доминик и, продолжив шёпотом, наклонился к моему уху: — Гермес просил передать извинения за условия. Но это было необходимо, чтобы поддержать легенду о вашем статусе. Никто не должен узнать, что ты дочь...
— Да поняла я, поняла… — горько вздохнув, ответила я. — Уж лучше так, чем лишние проблемы... Я буду молчать, можешь не волноваться.
— От меня это точно не выйдет, — кивнул провожатому Энтони, вытянувшись на своей койке.
Получивший наши обещания Доминик вместе с последними лучами солнца покинул десятый корпус. Впервые за долгое время ставни унылой комнатушки распахнулись настежь, впуская отблески яркого заката. Мы были настолько вымотаны, что осознали это, лишь когда тела вдавились в жёсткие матрасы. Как легко в один миг теряет цену привычный комфорт...
Сон не приходил, но веки сами опускались под тяжестью пережитого за день. Мы молчали. Каждый думал о своём, но в тишине ощущалось нечто общее: поток вопросов, сомнений и воспоминаний о том, какой беззаботной была прежняя жизнь. Страх перед неизвестным теперь делился на двоих. Мы были связаны. Связаны будущим, которое отчаянно пытались разобрать в сгущающихся сумерках.
Глава 8 - Мимоза
Приятное пробуждение в Горте стало неожиданностью — тёплой, тяжёлой, обволакивающей с головы до пят. Потянувшись, я прислушалась к птичьему пению. Щебет ласкал слух размеренным щёлканьем, словно предлагая вступить в беседу. Я и забыла, как это — просыпаться не под назойливый звон будильника. Повернув голову к источнику звука, я медленно приоткрыла сначала один глаз, затем другой. Кровать Энтони была пуста, а на мне лежало дополнительное одеяло. Ночь здесь выдалась куда холоднее, чем я ожидала, и по-настоящему согреться удалось только под утро.
«Надеюсь, за это проявление заботы он не запишет меня в свои должники...» — разглядывала я пустующее место соседа.