Арена взорвалась ликованием. Толпа взвыла, хлопки слились в единый шумный оркестр. Корпус нимф приветствовал свою соратницу особенно яростно — пронзительным манящим воем, пока мужская половина учеников с голодным восторгом пыталась понять, чем же удостоился изгой десятого корпуса такой чести.
— Ты была великолепна, дитя, — произнесла Гера, и её голос окутал арену мягким, тёплым благословением.
Похвала царицы богов — высшая форма признания в Горте. Химмат вспыхнула от гордости. Сияя, словно полуденное солнце, она низко поклонилась и скрылась за пределами арены, освобождая место для следующих участников.
За ней один за другим спускались полубоги — теперь настала их очередь испытать свои силы. Арена расцвела пёстрым калейдоскопом зверей, птиц и насекомых. Одни выглядели рождёнными для славы, другие ещё не нашли уверенности, но всё равно стремились к ней. Я невольно отмечала, как ловко двигались их тела, как отточено они управляли своей трансформацией. Они тренировались не один день и их упорство давало плоды.
Периодически вызывался и десятый корпус. И каждый раз я видела, как наши ребята шли вниз будто на казнь — с подгибающимися коленями. Для многих преждевременная смелость оборачивалась изгнанием. Лишь одному из десяти удалось не упасть лицом в грязь: юноша по имени Кир, собрав остатки своего дара, наконец обратился в мышь. Это выглядело неловко, местами даже жалко. Он дрожал, тело было кривым, несоразмерным — но он сделал это. И в момент, когда остальные разрывались хохотом, я первой хлопнула в ладоши. Десятый корпус впервые позволил себе быть заметным.
— Уже что-то… — сухо бросил Гермес. — В дальнейшем тренируйтесь усерднее.
Кир скромно опустил глаза. Пусть Гера и не обратила на него внимания, пусть не удостоила ни словом, ни взглядом, но даже те крохи внимания, которое успел подарить ему Гермес были подобны мёду.
Состязание продолжалось. Следующим в центр арены вышел ученик из водного корпуса. Его шаги были слишком размеренными, чтобы в них поселилась хотя бы крупица сомнения. На губах застыла спокойная, почти хладнокровная улыбка, а глубокий и пронзительный взгляд тёмного сапфира, притягивал к себе, будто невидимое заклинание.
— Моя царица… — произнёс он, благородно преклоняя колено, словно готовился к этому жесту веками, с той самой минуты, как впервые узнал её имя.
— Тизифон, — откликнулась Гера с едва уловимой нежностью. — Как ты вырос, мальчик мой… Как поживает твой отец?
— Благодарю, — мягко ответил он. — Отец в добром здравии. Разве можно роптать на судьбу, когда порядок этого мира охраняет столь мудрая и справедливая богиня?
Его голос тек сладко, почти гипнотически. Каждое слово было выверено, каждое движение осуществлялось, точно по сценарию. Всё то время, пока он говорил, его ладонь оставалась на груди, будто сердце билось только ради этой минуты, ради той в чьих руках его дальнейший статус.
— Скажите… — продолжил он с чарующей интонацией. — Какое животное нравится Вам больше всего? Прошу, не откажите Вашему покорному слуге в столь скромной милости.
Глаза богини вспыхнули. Она смотрела на него не просто как владычица Олимпа. Она внимала ему подобно женщине, что наконец дождалась внимания, достойного её величия. И, казалось, именно такого почитания — откровенного, безупречного, пленительного она и ждала. Не только от смертных, но и от других богов.
Пауза растягивалась вместе с загадочным вдохом царицы. И лишь спустя мгновение женский голос окутал арену тем особым теплом, которое, казалось, она даровала лишь избранным:
— Больше всего на свете я люблю птиц. Свободных, вольных, строптивых... Тех, что невозможно приручить.
Веки Тизифона плавно опустились, будто в знак драгоценного принятия. Его голос зазвучал томным, насыщенным баритоном:
— Для меня нет большей радости, чем исполнить Вашу волю.
Договорив, Тизифон раскинул руки в стороны, пытаясь воссоздать прообраз грядущих крыльев. Сделав шаг вбок, он начал бег по кругу, очерчивая собственным телом пространство свободы. С каждым движением он ускорялся, пытаясь совладать с непокорной стихией воздуха. В одно мгновение, оттолкнувшись ногой от земли, он взлетел — легко, точно полёт был в его истинной природе. На глазах у всех юноша обратился в огромного, гордого красного коршуна. Перья искрились алым оттенком, а размах крыльев оказался внушительнее любой трансформации. Кружась над ареной, он скользил в небе с такой исключительной красотой, от которой было невозможно оторвать взгляд. В его крике звучала настоящая, дикая сила — настолько яркая, что по коже мгновенно побежали мурашки. Он пролетел над каждым корпусом, но именно над главенствующим его движение стало особенно исключительным. Этот маневр хитрец создал для одного-единственного взгляда. И стоило ему заполучить желаемое, как Тизифон завершил свой полёт: стремительно, подобно стреле, выпущенной из тугого лука. Зрители замерли, падение было таким резким, что выжить после него казалось невозможным. Но в клубах пыли, поднимавшейся над землёй, птица вновь стала человеком. Опустившись на одно колено, он приземлился в идеальном боевом реверансе.