Ну, и в-четвёртых — радиации не боится. Представляешь, в результате ядерной войны, даже если все животные, птицы и насекомые погибнут — эти выживут. И положат начало новой жизни, новому эволюционному процессу.
— Слушай, какой ты умный, — проворковала девушка, прижимаясь к стоящему рядом молодому человеку и обнимая его за талию.
Юноша наклонился к ней и поцеловал её в нежные пухленькие губки.
— Ну, надо же, — подумал он, — какая замечательная зверушка. Ещё ни разу не подводила.
Дженнифер исполнилось восемнадцать, но она всё ещё оставалась девственницей. Она с радостью отдалась бы самому уродливому мальчишке в их классе, если бы он только предложил ей это. Но на неё никто не обращал внимания. Она знала, что остальные девчонки из её класса уже давно занимались сексом, некоторые даже успели сделать аборт, а её мальчишки обходили, как неодушевлённый предмет.
Дело в том, что при росте пять футов и шесть дюймов Дженнифер весила двести двадцать фунтов. И при этом ей всё время хотелось есть. Иногда она решала сесть на диету, но через шесть часов голодания запах жареной курицы или гамбургера начинали сводить её с ума. Успокаивалась она только после нескольких кусков пиццы или на худой конец пары бутербродов с арахисовым маслом и клубничным джемом. После чего становилось ясно, что очередная попытка голодания провалилась и ей ничего другого не оставалось, как опять наесться до отвала.
Доктор, к которому её водила мать, сказал, что у неё такой метаболизм, и что это генетически обусловленное нарушение обмена веществ. Лучшим выходом из положения было бы начать интенсивные тренировки в спортзале и самоограничение в высококалорийной пище. Дженнифер знала, что это выше её сил.
Другой путь — операция на желудок, с целью уменьшить его объём. На такую операцию чаще всего шли полные женщины, которым было уже за сорок. В её восемнадцать мать Дженнифер ни за что на это не согласилась бы.
Третий путь — механическое отсасывание избыточных жировых отложений сам доктор не рекомендовал. Дело в том, что после такой операции жировые клетки начинали неудержимо размножаться в самых неожиданных местах и в течении короткого промежутка времени фигура становилась совершенно уродливой. Отсасывание жировой прослойки приходилось повторять, и опять ненадолго.
Лет в десять, когда Дженнифер ещё не была такой толстой, подружка научила её мастурбировать, и она в течении нескольких лет с увлечением предавалась этому приятному занятию, прячась от взрослых. Но теперь и от мастурбации она перестала получать удовольствие. Её половые губы и клитор настолько заплыли жиром, что возбудить скрытые в них нервные окончания стало почти невозможно. Так что если бы какой-нибудь страшненький прыщавый мальчишка и согласился бы залезть не неё, удовольствия от этого она всё равно не получила бы.
Чем дальше, тем сильнее её охватывала апатия. Интерес к учёбе у неё полностью пропал ещё в шестом классе, а к одиннадцатому она вообще перестала учиться. На уроках она сидела с отсутствующим видом, контрольные задания заполняла наугад, отвечать на вопросы учителей была не в состоянии, так что её, в конце концов оставили в покое и вообще перестали спрашивать. Родители не знали, что с ней делать, а она сама — тем более.
Отец с матерью с ужасом ждали момента, когда их дочь окончит среднюю школу. Идти учиться дальше с её оценками и интересом к учёбе она не могла. Ни с какой, даже самой примитивной работой она тоже не справилась бы. У них на руках был восемнадцатилетний ребёнок-инвалид.
Однажды за завтраком, глядя на свою дочь, мать подумала, что наверное было бы гораздо лучше не производить её на свет. Когда их дочь была маленькой, её одевали в красивые белые платьица и все родственники умилялись её внешностью и предсказывали, что она вырастет красавицей. Мать с отцом разделяли эти восторги и жили надеждой на будущее счастье своей дочери. Надежды постепенно таяли, и к выпускному классу со всей очевидностью стало ясно, что их дочь находится в безвыходном тупике, а вместе с ней и они сами.
Отец Бернард с трудом повернул голову и посмотрел на малиново-красный закат за окном. Солнце уже скрылось за горизонтом, но освещённые им облака продолжали светиться каким-то неестественно ярким адским пламенем.
Таким же нестерпимым огнём выжигало все внутренности больного. Эта неотступная боль не утихала ни на минуту, только чуть-чуть притуплялась после очередной инъекции морфия, да и то ненадолго. Полгода назад, когда выяснилось, что у него рак и уже неоперабельный, врачи давали ему от силы четыре месяца, но вот прошло уже полгода, а он всё ещё жив. Если только это нескончаемое страдание можно назвать жизнью.