Заведующий отделением прямо и откровенно объяснил отцу Бернарду, что ему крупно повезло оказаться в госпитале штата Орегон, потому что в этом штате легализована эвтаназия для неизлечимо больных, которым по всем медицинским показателям осталось жить не более полугода. Поэтому достаточно только подписи безнадёжно больного, или даже его устного согласия в присутствии нотариуса, чтобы медицинский персонал немедленно прекратил его страдания и обеспечил безболезненный переход в мир иной.
Однако, будучи ревностным христианином, более того, пастором евангелической церкви в течении более сорока лет, отец Бернард никак не мог принять такое решение, поскольку для него это было бы равносильно самоубийству. Он не мог поддаться слабости и решиться на поступок, ставивший под угрозу проклятия всё его бесконечное посмертное существование. Но чем дальше, тем меньше у него оставалось сил терпеть эту растущую внутри, постоянно усиливающуюся боль.
Богохульные мысли всё чаще посещали престарелого священника. За что ему такое наказание? Почему бог наконец не призовёт его к себе? Или это испытание в вере, посланное ему, как Иову?
Всё чаще отец Бернард вспоминал судьбы людей, которым довелось умереть мученической смертью. Теперь он чувствовал острое сострадание к каждому несчастному, умершему под пытками в застенках священной инквизиции, к каждой жертве, сожжённой живьём на костре.
Он и раньше испытывал глубокую неприязнь к таким методам защиты чистоты веры, но только теперь, ощутив на себе, что такое настоящее физическое страдание, он в полной мере осознал преступность этого института церкви. Невозможно было отрицать и тот факт, что преступные действия инквизиции логически неумолимо приводили к выводу о преступном характере самой католической церкви.
Отец Бернард перебирал в памяти исторические события, многочисленные религиозные войны, крестовые походы, избиения еретиков: павликиан, богомилов, альбигойцев, гуситов, преследование русских старообрядцев, до сих пор не прекращающуюся резню между католиками и протестантами. И всё это только внутри самого христианства. А если вспомнить все жертвы глобального противостояния Ислама всем остальным религиозным конфессиям? И всё это происходит в результате попущения Божия. Как же это Он может допускать такие бездны страданий человеческих? Да и все остальные живые существа на этой планете тоже обречены на страдания и насильственную смерть. Неужели Ему, сострадающему каждой твари земной, не хочется изменить мир к лучшему? А если хочется, то почему же Он, всемогущий, не принимает никаких мер и оставляет всё как есть?
Отец Бернард знал все формальные ответы на эти вопросы. Ему не раз приходилось отвечать на них студентам различных учебных заведений, где он выступал с публичными лекциями, и своим прихожанам. Но теперь эти ответы перестали удовлетворять его самого.
Легко находить высший смысл явлений и оправдания страданиям, которым не подвергаешься сам. Престарелый пастор не был лишён сострадания, но это сострадание в течении долгих лет было абстрактным, теоретическим, не вполне реальным. И, только испытав настоящее страдание, он научился понимать чужую боль. Он думал о тех мучениях, через которые пришлось пройти миллионам людей и миллиардам других живых существ. И чем больше он думал об этом, тем сильнее ощущал внутреннее неприятие этого мира.
Чужая мысль о том, что мы живём в «лучшем из миров» начинала звучать для него издевательски. Не может милосердный Господь, сострадающий творениям своим равнодушно взирать на этот непрерывно вопящий от боли мир.
Вся его предыдущая жизнь виделась теперь через призму физических мук, совсем иначе. Ему становилось стыдно за поверхностность своих высказываний, за повторение чужих мыслей, хотя это и были мысли признанных авторитетов, самих отцов церкви. Только теперь, наедине с самим собой, со своими страданиями и со своей совестью, он начал понимать, что всю жизнь уходил от ответа, прятался за спину мыслителей прошлого.
А может быть, если бы святому Августину, Франциску Ассизскому или Фоме Аквинату самим пришлось пройти через продолжительные запредельные физические муки, и они изменили бы своё мнение о природе вещей и о божественной сущности? Может быть, еретики-манихейцы были ближе к истине, чем победившая их и ставшая официальной церковь? А может и того хуже, правы атеисты, отрицающие существование сверхъестественных сил и мирового разума, осуществляющего постоянный контроль над физическим миром?