Увидев лицо склонившегося над ним врача, отец Бернард слабо прошептал: «Я согласен на эвтаназию. Не могу больше терпеть. Да простит мне Господь мою слабость». И подумал про себя: «Я ведь не бог, а всего лишь жалкая тварь, создание Его. Что можно требовать от твари?»
— Сколько я себя помню, — рассказывала моя собеседница, — с самого раннего детства я жила в страхе. Работать приходилось не переставая, сначала по дому, убирать, подметать, стирать. Потом убирать за козами и овцами, пасти их. И получала за это только ругань и побои. От своего отца. Бил он меня ещё совсем маленькую со всей силы, то рукой, то палкой. Нас было пятеро сестёр и один брат, Асад. Брата отец никогда не бил, а нам, девочкам, каждый день доставалось.
Но самое страшное было на улицу выходить. Идёшь — смотришь только под ноги. Обязательно только с матерью или со старшей сестрой. Если кто-нибудь увидит на улицу девушку одну, скажут «шармута». А это позор для всей семьи. Ни в коем случае нельзя глаза поднимать. Встретишься случайно взглядом с мужчиной — сразу станешь «шармутой», и так это к тебе прилипнет — никогда уже не отчистишься.
Моя сестра навлекла позор на семью, когда я была ещё маленькой. Так я своими глазами видела, как мой брат Асад задушил её телефонным проводом. А иначе нельзя было, иначе позор всей семье.
А потом я увидела красивого соседского юношу и влюбилась в него. Он приходил к моему отцу договариваться, чтобы жениться на мне. А через несколько дней мы случайно встретились в поле. Он сказал, что любит меня и обязательно женится на мне. Спросил меня, люблю ли я его, и я сказала «да». И я совершила с ним грех на этом поле. А потом он исчез из деревни, а я оказалась беременна.
Когда это открылось, я поняла, что судьба моя решена. А деваться некуда. Однажды мать с отцом специально ушли днём из дома, а муж моей сестры, Хусейн, подошёл ко мне сзади, вылил на меня ведро бензина и поджёг. Я была вся охвачена пламенем. Выскочила, крича от боли, на улицу, и две женщины бросились ко мне, дотащили до родника и погасили пламя. Но я уже успела сильно обгореть.
Я сижу напротив неё и не знаю, куда мне смотреть. Всё её лицо — сплошной шрам. Ушей нет — они сгорели полностью. Одни глаза — человеческие.
— А потом меня отвезли в больницу, — женщина без лица продолжает свой рассказ. — На следующий день я родила, но никогда ребёнка не видела и не знаю, что с ним. На койку рядом с моей положили ещё одну сожжённую заживо девушку. Она была без сознания и умерла на следующий день. А меня даже доктор не смел лечить, боялся.
А потом меня спасла европейская женщина — врач из гуманитарной организации. Она сильно рисковала. Её тоже могли убить. У нас ведь жизнь женщины совсем ничего не стоит. Родители или братья могут убить свою дочь или сестру, и ничего им за это не будет. Наоборот, если не убьют, позор будет на всей семье.
Я слушаю и не верю своим ушам. Неужели это происходит не в средневековье, а сейчас, в двадцать первом веке? И с ужасом понимаю, что да, так оно и есть. И не только в Палестине. В Афганистане до сих пор забивают женщин камнями, а почти во всех мусульманских и во множестве африканских стран практикуют клитородектомию. И если в странах Запада это преступление, то на Востоке — это освящённый религиозной традицией широко распространённый обряд.
Философия призвана ответить на главный для человека и человечества вопрос: о смысле жизни. Зачем живёт человек и в чём смысл существования человечества?
Но философия не желает отвечать на этот трудный вопрос. Она всё юлит, выкручивается, учит нас, как надо жить, не замечая более сложный и важный вопрос — зачем? Зачем рождается человек, зачем мучается, трудится, напрягается изо всех сил, обременяет себя заботами, суетится, хлопочет, а в конце концов умирает? Кому это нужно? Потомкам? Значит, мы приносим себя в жертву потомкам? Но ведь они тоже умрут. Да и род человеческий когда-нибудь прекратится. В чём же смысл нашего мельтешения и суеты?
Религиозные мыслители отвечают на этот вопрос по-своему: род человеческий существует, чтобы угождать богу, который нас сотворил. Само существование бога при этом принимается за аксиому. Философы же предпочитают этой темы не касаться вообще.
Кант носился со своим «категорическим императивом», Кьеркегор учил жить со страстью, Маркс делал упор на распределение материальных ценностей, Сартр твердил о наличии выбора, а вот зачем всё это надо, никто из них не упомянул даже вскользь. Видимо, боятся великие мыслители этого вопроса. Может быть, потому боятся, что ответ на этот вопрос перечеркнёт все их глубокомысленные рассуждения за ненадобностью? Да и страшновато, наверное, выступить против традиционных представлений населения всей планеты. Особенно, если сам разделяешь эти привычные представления.