Через полчаса были заготовлены и оструганы толстые колья и вырыты ямы под них. Врагов со связанными за спиной руками по одному с силой насаживали на кол, кого задним проходом, кого прямо промежностью, и вкапывали вертикально, привязав дополнительно ноги к колу, чтоб не свалился. Лес огласился криками и стонами.
Сэра Арчибальда закололи, чтобы прекратить его мучения, и погребли рядом с дорогой, водрузив над могилой грубый деревянный крест, после чего весь отряд не менее получаса молился, стоя на коленях, за упокой души погибшего товарища.
Было уже далеко за полдень, когда воины Христа продолжили свой путь к перевалу, оставив врагов корчиться на кольях и выпрашивать смерть у своего Аллаха.
Мы бы никогда не узнали об этом событии, если бы его не описал монах-отшельник, построивший свою хижину в этих горах и ставший свидетелем всего происшедшего.
На следующий день весь отряд христиан был уничтожен в битве, едва спустившись с перевала. А ещё через три дня в лесу медведь задрал монаха-летописца.
— Дочь моя, перед лицом святейшего трибунала ты обязана говорить правду, — спокойно, но твёрдо произнёс человек в монашеской рясе, подпоясанной верёвкой.
— Я не понимаю, что вы от меня хотите, — плакала стоящая перед ним на коленях обнажённая девушка со связанными за спиной руками. — Подскажите мне! Что вы хотите от меня услышать? Я не могу больше терпеть эту боль! Сжальтесь надо мной!
— Мы хотим знать правду. Одну только правду, — повторил монах. — Поверь, мне совсем не доставляет удовольствия смотреть на твои страдания, но если ты будешь продолжать запираться, мы вынуждены будем продолжать пытки. Ты ведь не хочешь этого, правда?
— Нет, святой отец, нет! Ради всего святого!
— Тогда говори. Всю правду, ничего не скрывая.
— Я не понимаю, что я должна сказать! Подскажите мне! Я всё скажу, что вы хотите услышать!
Израненное тело девушки сотрясали рыдания. Монах сделал рукой знак палачу, указывая на деревянное приспособление с острым ребром сверху.
— Придётся тебе посидеть на этой штуковине и подумать, — тихо произнёс человек в рясе.
Палач взял девушку сзади под мышки и, легко подняв в воздух, посадил верхом на острую грань. Как только он её отпустил, острое ребро под тяжестью её тела впилось в промежность и девушка зашлась криком от невыносимой боли. Палач тем временем ловко и быстро связал верёвкой её ноги за лодыжки под «конём», а затем туго притянул той же верёвкой связанные руки несчастной.
— А теперь, подвинь-ка её к огоньку, пусть погреется. И подумает.
Палач подтащил «коня» с истошно кричащей на нём девушкой к открытой дверце большой печи, на которой на углях лежали раскалённые докрасна огромные железные щипцы. В глубине большого помещения с высоким сводчатым потолком глухо стонали двое мужчин, висевших друг напротив друга на дыбе с неестественно вывернутыми в плечевых суставах руками.
— Мы с братом Иеронимом сделаем перерыв, — сказал монах, указывая рукой на сидевшего за грубым столом писца, — а ты через пятнадцать минут спустишь этих двоих, понял?
Палач молча поклонился.
— И присматривай за этой, — монах кивнул в сторону не перестававшей кричать от боли девушки. — До нашего возвращения не снимай её, пусть сидит.
Палач опять поклонился. Когда человек в рясе и следовавший за ним писец скрылись за дверью, он присел на стоявшую у стены низенькую скамейку, вытянул ноги и закрыл глаза. Крики и стоны его совершенно не трогали. Хоть он работал палачом сравнительно недавно, немногим больше года, через его руки уже прошли десятки подследственных и он успел привыкнуть к виду чужих страданий.
Крики девушки, сидевшей почти вплотную к открытой дверце печи, становились тише. Она принялась что-то бормотать, время от времени издавая глухой протяжный стон.
— Господи! За что же посылаешь мне такие страдания? Ты же видишь, что я ни в чём не виновата! Что хотят от меня эти люди? Я уже ничего не понимаю и ничего не хочу, только бы поскорее умереть. Почему ты не пошлёшь мне смерть, господи? Это же невыносимо! Невыносимо!
Кожа на груди и лице девушки покрылась волдырями, волосы тлели и потрескивали. За её спиной два тела одно за другим глухо ударились о каменный пол, но она этого не слышала.
— Мать моя, отец мой, зачем вы произвели меня на этот свет? Зачем обрекли меня на такие муки? Какое посмертное блаженство сможет заставить меня забыть об этих страданиях? Господи, боже мой, не хочу я твоего рая, ничего не хочу! Дай мне только умереть и исчезнуть! И никогда не существовать больше!