Вернувшийся через полчаса после трапезы инквизитор велел палачу оттащить замолкшую девушку от огня и снять её с «коня». Когда палач развязал верёвку, стягивавшую ноги девушки, тело её потеряло равновесие и безжизненно свалилось к ногам своих мучителей.
— Что-то не нравится мне, как она выглядит, — сказал инквизитор. — Ну-ка, посмотри, жива ли она ещё!
Палач положил руку на шею своей жертвы, затем поднёс ухо к её лопнувшим от жара губам.
— Не дышит, — растерянно сказал он, подняв голову.
— Не дышит? — с тихой яростью в голосе переспросил монах, — а тебя зачем здесь оставили? Заснул, что ли?
— Нет, святой отец, как можно? — в страхе бубнил палач.
— Ты понимаешь, что её смерть здесь, в подвале, мало способствует целям святой католической церкви? Ведьмы и еретики должны быть сжигаемы на костре при стечении народа на страх и в назидание черни! А здесь она умерла без толку. Не послужив своей смертью предостережением остальным.
— Простите, святой отец, не досмотрел, виновен! — завыл палач, падая на колени перед монахом.
— Учитывая твою неопытность, на этот раз прощаю, — начал успокаиваться инквизитор. — Но это в последний раз, — продолжал он зловещим шёпотом. — Если ещё раз такое повторится, снисхождения не жди!
— Ну, что ж, давайте сюда этого малого, — сказал гауляйтер Айхендорф, снимая перчатки и фуражку.
Через две минуты пленного ввели в комнату. Он был в порванном в нескольких местах ватнике, подпоясанном старым армейским ремнём со звездой на бляхе. Засаленную ушанку парень держал в руках. На вид ему было лет двадцать пять.
— Расскажи, почему ты хочешь воевать против коммунистов? — спросил гауляйтер. Переводчик задал парню тот же вопрос по-русски.
— Мне было двенадцать, — начал пленный свой рассказ, — всю деревню тогда в колхоз загнали. Отец с матерью с утра до вечера работали, а еды в доме никогда не было. Нас, детишек, было четверо, а я самый старший. Маленькие ноют, есть просят, а что им дашь?
Пошёл я раз как стемнело на колхозное поле да выкопал штук шесть картошек. Принёс домой, сварил, малышню за стол посадил, а тут стук в дверь. Председатель с этим городским, командированным. Ага, говорят, попался, и вещественные доказательства налицо. Видел меня кто-то и донёс. Арестовали меня, и картошку забрали, так и не дали поесть детишкам.
Отец с матерью пришли с работы, а я уж в сельсовете под замком. Дали мне пять лет лагеря за расхищение социалистической собственности. Это меня и спасло. В лагере хотя и доходить начал, да выжил всё-таки, добрые люди помогли. А вся семья в тридцать третьем от голода умерла. Коммунисты всё подчистую из области вывезли, а потом окружили войсками и никому выходить не разрешали. Много деревень повымирало вчистую. За то, что в двадцать девятом в колхозы вступать не хотели.
Я вернулся из лагеря, а у нас в дому чужие люди живут. И во всей деревне ни одного знакомого не осталось. Повымирали все. Ушёл я в райцентр, на станции железнодорожной пристроился, полтора года кое-как промучился, у бабки одной угол снимал.
А там под призыв попал, в армию забрали. А в армии солдат тоже за людей не считают. Провинился в чём или нет, в наряды посылают, спать не дают. Издевательства, ругань, тычки, а строем с песней ходи, да на политзанятиях товарищу Сталину аплодируй, как он о нас заботится.
А как война началась, так тут жизнь человеческую вообще начальство ни в грош не ставит. Вперёд, в атаку! А как этот случай с Барсуковым произошёл, я решил — всё, за таких сволочей воевать не буду. Мстить им буду до конца жизни.
— Что же за случай произошёл? Расскажи, — офицер достал портсигар и закурил.
— Три дня назад кореш мой, Барсуков Василий, пришёл с ночного дежурства и отрубился, заснул то-есть. Двое суток без сна. А тут генерал приехал, взвод по тревоге подняли на построение, а Васька спит как убитый. Старшина подошёл и ну его сапогами пинать со всей силы, а Барсуков вскочил спросонья, ничего не соображает, на старшину матом, я, мол, с ночного дежурства, двое суток не спавши, а ты меня, сука, сапогами пинать? Бросился на него с кулаками, да мы его удержали.
Ну, старшина пошёл и тут же доложил особисту. Тот к генералу, а генерал приказал для укрепления дисциплины в части показательный расстрел устроить. Прямо тут же, перед строем и расстреляли Ваську. После этого я и ушёл ночью, переполз в темноте на вашу сторону и сдался.
— Ну, что же, вижу, что не врёшь, — сказал гауляйтер. — Добровольным помощником служить будешь? Hilfswillige?