Павло заскрипел зубами.
— Бумагу и карандаш, — сказал он.
Дед перевел жандарму, и тот крикнул что-то в коридор, охранникам в штатском. Вскоре принесли несколько листов бумаги и карандаш.
— Диктуй мне, старик, самые необходимые турецкие слова, а я запишу, — сказал Павло.
Дед стал диктовать. Павло писал дрожащей рукой, словно карандаш весил сто пудов. Он выбирал самые необходимые слова, а дед ему переводил их по-турецки. Павло боялся, чтобы не забыть какое-нибудь нужное слово. Нет, кажется, не забыл. Девять будет докус, девятое августа — докус аугуст, шлюпка — сандал, письмо — мектуп, пить — ичмек, есть — йемек, вода — су, военный врач — аскери доктор, смерть — олум, капитан корабля — капитан сувари, переплывать — юзерек, их было четверо — дорт киши идилер, добрый человек — ийи адам.
Но скоро Павло устал и откинулся на подушку.
— Что тебе, сынок? — заволновался дед. — Может, есть будешь?
— Буду. Но что? Надо, чтоб меня врач осмотрел. Пришлют они?
— Врача не будет, и не жди, — грустно покачал головой старик. — Сам решай. Ты же врач...
Павло долго думал, напрягая память:
— Простокваша — югурт. Так я сказал? Югурт...
— Так, — подтвердил старик.
— И бульон. Сто граммов бульона.
Дед перевел жандарму, и тот крикнул в коридор второму.
Павло лежал молча, тяжело дыша, и потом снова сказал:
— Нейтральная страна... А что, если б я не был врачом? Тогда бы они меня так накормили, что сразу надевай сосновый бушлат и погоняй в яму?
— Да уж, накормили бы, — вздохнул старик.
Принесли бульон и простоквашу.
Павло с жадностью проглотил и то и другое. Захотелось есть еще сильнее, но он знал, что надо сдерживаться. Только сказал жандарму:
— Чай! Чай!..
И тот снова крикнул в коридор.
— Я пойду, сынок. Завтра приду еще, — сказал старик.
— Спасибо. Большое спасибо. Приходите, иначе я оглохну, находясь в их компании, — с сожалением сказал Павло.
Старик ушел. Павла охватила какая-то апатия, и он скоро впал в холодное и темное забытье. Его качала бортовая волна и все носило и носило по морю, хоть он и лежал пластом на твердой постели.
Утром даже не узнал, где он и что с ним произошло. За решетками синело глубокое небо, плыли облака. Посреди комнаты на коленях стоял солдат, он бил поклоны, простирая сложенные ладони к окну. На улице кто-то пронзительно кричал, словно завывал, и солдат глухо вторил ему. Винтовку он поставил в угол, и сам раскачивался и раскачивался, боязливо поглядывая на Павла. По потолку ползали мухи. Это уже не сон. Павло уже не в море. А то, наверное, осел кричит. Но оказалось, что это старый муэдзин с высокого минарета призывает по радио к утренней молитве. Так объяснил дед, прибежавший на часок. Старик даже обиделся на него за этого осла. А Павло чистосердечно сказал, потому что так ему показалось. Он снова записал несколько новых слов. Некоторые слова напомнили ему язык крымских татар, который Павло немного знал, читая вывески на столовых, лотках, чебуречных и слыша его на улицах в Севастополе.
— Тебя скоро увезут от нас. Крепись, добрый человек, — таинственно известил старик.
— Куда?
— Не знаю. Наверное, под воинскую власть. Ты военный...
— Далеко увезут?
— А кто его знает. Наверное, далеко. Ты нарисуй себе дощечку на грудь.
— Какую дощечку?
— Вот я написал какую...
И старик подал Павлу кусочек бумаги, на котором большими, в завитушках, буквами было что-то написано.
— Проси, пусть тебе нарисуют или сам попробуй, прицепи себе на грудь, не то пропадешь с голоду.
— Что же здесь написано?
— Слушай, — сказал старик и прочитал написанное, как молитву: — «Правоверные! Я русский врач, плыл к вам морем без хлеба и воды тридцать шесть дней. Подайте на лечение...» Вот что тут написано, сынок. Ты выйдешь на базар и будешь иметь деньги. Поверь мне, парень...
— Э нет, папаша, этот номер не пройдет, — слабо улыбнулся Павло. — И на вашей земле есть наш флаг, он реет над Анкарой. Там услышат обо мне. Вы еще не знаете, какие у нас люди, советские люди... Они не оставят меня в беде...
— Покорись, гордый человек... Покорись, не то пропадешь, как бездомный пес, — сказал старик. — Я тебе добра хочу...
— Не сердись, старик, вы же не знаете России, какой она теперь стала. А я знаю. Это не беда, что нам сейчас трудно. Не вечно же так будет. Вот добьем Гитлера, и наступит везде мир.