Вода в шлюпке больше не прибывала.
— Значит, цела? — спросил Заброда.
— Цела! — радостно выкрикнул матрос Журба, стирая мокрой ладонью густой пот со лба.
— Я боялся, что ее пробило, — вздохнул Павло. — А она, вишь, цела.
— Слава тебе господи, — тихо отозвался Фрол, кусая мокрые усы.
— Ты что, папаша, в бога веруешь? — спросил Прокоп.
— Не твое дело, — буркнул Фрол. — Каждый человек во что-то верует. Тот в бога, а тот в черта. А я в счастье верую. Вот оно и спасло нам шлюпку, наше счастье...
Когда из воды показались обе банки, а затем и железные запаянные баки с воздухом, установленные для того, чтобы шлюпка не тонула и сохраняла равновесие во время шторма, Павло Заброда сполоснул в море руки и принялся перевязывать Званцева.
Он положил его грудью на носовую часть шлюпки, задрал на затылок сорочку и слегка промыл края раны морской водой. Потом достал из кармана два бинта и стал перевязывать рану. Она была неглубокая, под самой лопаткой, но больно откликалась на каждое движение. В клинических условиях такая рана не страшна, здесь же, в море, без медикаментов и чистых перевязочных материалов, она вызывала у врача тревогу. Заброда не сказал об этом Званцеву, наоборот, успокоил его:
— Мелочи. К свадьбе заживет. Только ты не двигайся, лежи тихо... Можешь и сидеть, но не вертись... Вылечим...
— Чем? — вдруг спросил Званцев. — Медикаментов нет. Стерильного тоже...
— А морская вода для чего? Она, брат, дает неслыханный эффект в таких случаях. Перевязки с морской водой еще и не такие раны вылечивали...
— Что-то не слыхал, — протянул Званцев.
— А теперь услышишь. Раз ты попал ко мне в руки, так я уж тебя больным от себя не отпущу. Так и знай, — попробовал улыбнуться Павло, но не смог.
Званцев притих на носу шлюпки, съежился. Он уже не мог шевельнуться. И врач время от времени подмигивал ему, опять принявшись вычерпывать каской воду. Теперь он стоял в шлюпке на коленях, чтобы не нагибаться, и все выплескивал воду в море.
А солнце пекло и пекло, словно в горячем мартеновском цехе, где пышет жаром расплавленный металл. Павло бывал там не раз, когда работал чернорабочим на Балтийском заводе в Ленинграде. Теперь он с завистью вспоминал те тяжелые дни: ведь в цехе всегда было вдоволь холодной газированной воды на льду. Вот бы теперь хоть каплю той воды... Но ее нет. И берег все удаляется, расплываясь в дрожащей дымке, а с ним тает и последняя надежда.
Наконец воду из шлюпки вычерпали и облегченно вздохнули. Усталые, голодные, измученные жаждой.
Фрол Каблуков поднял тяжелую голову, спросил:
— А дальше что, товарищ командир?
— А дальше — не знаю. Идти в море, и только в море. На восток... Все дальше и дальше в море, прочь от этого берега, — глухо, но твердо произнес Павло.
— Нет, так не будет, — возразил Фрол. — Там, в море, наша смерть. Чует мое сердце...
— А как же быть? — спросил Павло и, опустив дубинку за борт, начал грести.
За ним принялся за работу и Прокоп Журба, сбросив мокрую от пота тельняшку. Фрол зло взглянул на него, но все-таки взялся за весло и стал грести, с сердцем громыхая им о борт шлюпки.
Море переливалось в ослепительном блеске, покачивалось и тихо плескалось, навевая сон. В чистой прозрачной воде дробились на тонкие стрелы солнечные лучи, пронизывали до самого дна ее толщу длинными и нежными серебристыми струнами.
После долгого молчания Фрол Каблуков опять заговорил:
— Будет так, как я сказал, ребятки. Пойдем к партизанам на Балаклаву и все высадимся в лесу. Там своя земля и люди свои. А оторвемся от земли — смерть нам, ребятки.
— Ну хорошо, а как подойти к Балаклаве? Вон, видишь, как они его в море разделали, — показал на Званцева врач. — А ты хочешь к берегу идти...
— Будем ночи ждать. Ночью подойдем, — категорически заявил Фрол.
— Ты-то что думаешь, Прокоп? — спросил Павло.
— Я согласен на Балаклаву. Он правильно говорит, — кивнул на Фрола матрос.
— А ты, Алексей?
— Ох, воды!.. К берегу, — тихо простонал Званцев. — Партизаны там...
Павло положил дубинку, отстегнул от пояса флягу, слегка взболтал ее, Фрол и Прокоп жадно взглянули на нее, со стоном вздохнули, услыша желанный всплеск. Моментально бросили весла. Заброда сделал вид, что не заметил этого: не обернулся в их сторону, не сказал им ни слова. Он отлил немного воды в колпачок, которым завинчивалась фляга, и напоил Званцева. Потом понюхал воду и повесил флягу обратно. Только после этого взглянул на гребцов, весело проговорил:
— Ну, что весла бросили? Воды не дам. Мало... По колпачку выдам после еды. А есть будем, когда сядет солнце и от берега отойдем подальше. На весла...