— Нога болит? — тревожно спросил Павло.
— Болит, — виновато проговорил Прокоп.
— А ну-ка, посмотрю, — наклонился к нему Павло.
— Нет! Давайте есть, а ногу и потом можно, — быстро отмахнулся матрос. — Она не убежит...
— И вправду. Не убежит, — разгладил усы Фрол.
Вынув складной ножик, он выстрогал из доски, которая служила рулем, для всех четыре щепочки. Протянул каждому вместо ложки и, глотая слюну, которой откуда-то набралось полный рот, стал открывать консервы. Осторожно, затаив дыхание, словно совершал какое-то таинство. Протягивая первую банку Павлу, тихо сказал:
— Хлеб-соль...
— Спасибо. Присаживайтесь и вы к столу, — по старинному обычаю ответил Павло и пристроился на носу возле Званцева.
В банках оказались бычки в томате. Павло поддел щепочкой красноватую душистую массу, положил в рот Званцеву. Тот мечтательно зажмурил глаза, стал было жевать, но не выдержал и сразу проглотил. Павло протянул ему еще.
— Нет, я лучше сам, — сказал Званцев. — И ты сам. По очереди будем. Раз ты возьмешь, раз я...
— Хорошо, — улыбнулся Павло.
— Ну, начнем, — прошептал Фрол, поднося ко рту первую «ложку».
Прикрыв белым носовым платком лежащую на коленях бескозырку, ел матрос Журба, подставляя ладонь под щепку. Всякий раз, когда на ладонь капало, он аккуратно слизывал. Фрол, придерживая пальцем усы, жадно глотал, даже не прожевывая. Считал, чтобы не сбиться. Брал одну щепочку и ожидал, пока возьмет Прокоп. Ели молча. Скоро деревянные щепки заскребли по дну обеих банок. По очереди выпили и соус, каждому досталось по одному глотку.
— Все? — спросил Фрол. — Компота не будет?
— Нет. На третье — аш два о. Вода, — улыбнулся Заброда. — По два глотка. Не больше. Оставьте капитану Званцеву на завтра.
Он подал флягу Фролу, и тот, схватив ее обеими руками, жадно припал к горячему алюминиевому горлышку. Блаженно зажмурился. Глотнул раз и громко крякнул. Глотнул второй и, тяжело вздохнув, передал флягу Прокопу. Матрос тряхнул волосами, словно собрался сплясать, крепко зажал губами флягу. Глотнул раз, второй и никак не мог оторваться от нее, хотя уже и не пил, а, казалось, только дышал этой водой. Медленно оторвал от пересохших губ и рывком протянул Павлу.
Павло напоил Званцева, потом напился сам и привесил флягу к поясу. Но перед этим поболтал ее, грустно наклонив голову:
— Да. Только на дне и осталось... Хотя бы дождь пошел или еще что...
— Как-то оно будет. Вон уже Балаклава синеет, — вытер ладонью усы Фрол.
— Ну, давай ногу, моряк, — сказал Павло и начал стягивать с ноги Прокопа резиновый чулок.
Прокоп поморщился, сжав губы, Павло положил его ногу себе на колено, стал внимательно ее осматривать.
— Так, голубчик, так. Ничего страшного. Рана зажила, но ты ее натрудил, когда прыгал по камням. Теперь повернись к солнцу пяткой. Грей солнцем — и все пройдет... Скоро плясать будешь...
— А где оно, солнце-то? — удивился Прокоп. — Уж садится...
— Ну, завтра будешь греть. Только не мочи в воде, — приказал Павло. — И на ночь заверни полотенцем.
— А грести? — с укором спросил матрос.
— Я буду, а ты отдыхай.
На весла Павло сел вдвоем с Фролом. Шлюпка опять пошла на восток, дальше в море. Оно было красным от заходящего солнца, потом насупилось и зловеще почернело, дремотно убаюкивая шлюпку и усталых гребцов.
— Воды, — опять попросил Званцев.
— Ну знаешь! — заскрипел зубами Павло, но сдержал себя. Отстегнул флягу и подал Званцеву, спокойно проговорив: — Возьми ее себе. И не отрывай меня от дела. Хочешь — выпей сразу, а хочешь — оставь на завтра. Больше нет и не будет. Как знаешь...
Званцев взял флягу, прижал ее к груди, да так и замер с ней на носу шлюпки, не выпив ни капли.
Густые сумерки окутали шлюпку черной пеленой. Ночь упала на море как-то неожиданно, повеяв желанной прохладой, и шлюпка повернула к берегу, прямо на Балаклаву. Гребцы не отдыхали, зная, что июльская ночь на юге очень коротка, до берега еще далеко, а их только двое. Днем они во весь дух уходили от берега, а теперь должны были что есть мочи возвращаться к нему. Работали молча, исступленно, тяжело сопя. Ладони горели от раздавленных волдырей, но они на это не обращали внимания. Перед ними все отчетливее и ярче вспыхивали на берегу ракеты, взлетали в небо длинные очереди трассирующих пуль, над самой водой горело высокое пламя.
И именно тут их настигла нежданная беда. Над морем начался рассвет, а до берега оставалось еще несколько миль хода. Вот какая тут была короткая ночь, чтоб ей никогда не повториться. Три часа, не больше, стояла темнота.
— А чтоб тебе добра не было, — глухо выругался Фрол.