Заметив флаг, фашисты стали отступать в долину к селу. И вот тут-то их полоснули из автоматов матросы. На повороте уже загорелся второй вражеский танк, преградив собою путь остальным танкам, спешившим на подмогу пехоте.
Это было величественное и страшное зрелище. Но на востоке посерело, и разведчики отошли с боем через проклятое ущелье, на дне которого лежали искромсанные тела Остапенко и Калинина. Разведчики несли с собой трех раненых и двух убитых. Кроме того, каждый был увешан трофейными автоматами и пистолетами.
Разведчики застали полковника в землянке. Он кричал в телефонную трубку летчикам:
— «Сокол»! «Сокол»! Я — Горпищенко! На склоне высоты сто двадцать шесть и одна мне мешают хорошо укрепленные автоматчики, несколько минометных батарей. Я иду в наступление. Прошу вашей работы.
Да. Это началось наступление на высоту, с которой только что вернулись разведчики. Батальон пошел в атаку. И матрос Журба, забыв об усталости, влился в поток атакующих, что есть мочи выкрикивая:
— Бей гадов! Бей! А нам воды дайте! Слышите?.. Воды и хлеба!
...Павлу Заброде пришлось схватить его за руки, а то матрос мог вывалиться за борт. Неужели и у Журбы началось! Двух похоронил, а она подобралась и к третьему.
На востоке занимался алый рассвет, словно кто-то разлил по морю горячую кровь.
Врач стал слегка тормошить матроса за плечо, спрашивая:
— Прокоп! Слышишь, Прокоп! Что с тобой, Прокоп?
Матрос вздрогнул и, открыв глаза, со страхом поглядел на море.
— Ох, какой же мне сон только что снился, а вы разбудили, — с обидой проговорил он.
— Какой? — обрадовался Павло, видя, что это не галлюцинация.
— Ну, как наяву было, когда я знамя на Каракубу вынес, а прожектористы осветили его ночью. Помните?
— Помню, — еще больше обрадовался Павло. — Тогда все наши газеты об этом писали.
— Писали, — вздохнул матрос Журба.
— Вас всех наградили за эту операцию, — напомнил Заброда.
— Да, а вы мне все испортили, — попрекнул его матрос.
— Как это, Прокоп?
— А так. Разбудили на самом интересном месте: как мне полковник часы дарил. Снял со своей руки и подарил. Еще и поцеловал при всех. Где он теперь, наш Павло Филиппович, товарищ Горпищенко?
— На Кавказе. Где же ему быть! Вот доплывем, там и увидишь, — успокаивал матроса Павло.
— Неужели доплывем? — удивился матрос.
— А как же! Уж по всем срокам получается: земля где-то здесь, близко... Давай-ка воду пить, голубчик. Давай...
Они вытянули из глубины воду, попили и сполоснули руки и лица. Потом опять вытянули свежей и, еще раз напившись, улеглись на носу шлюпки.
Лежали молча, не шевелясь, дремали. Павло радовался, что матрос Журба чувствует себя неплохо.
Около полудня матрос неожиданно спросил:
— Павло Иванович, а где ваша Оксана?
Павло вздрогнул и не сразу ответил. Он медленно расстегнул пуговицу на боковом кармане, вынул оттуда маленькую фотографию Оксаны. Посмотрел на нее печальным взглядом и горько вздохнул.
На фотографии остался только высокий Оксанин лоб, тяжелая, уложенная пышной короной коса и глубокие, ласковые глаза. А все лицо растаяло и исчезло. Его смыла морская вода. Павло передал карточку матросу, и тот долго рассматривал ее, потом тихо проговорил:
— Хороша. А я и не знал, что Оксана ваша. Пока в порт не приехал на эвакуацию, не знал. Помните, когда нас бомбили, а Фрол Каблуков кричал, что у него казенные деньги...
— Помню...
Павло взял у Журбы фотографию и, спрятав обратно в боковой карман, успокаивающе проговорил:
— Оксана тут, возле меня... Ты не волнуйся. Лежи спокойно...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
А в это время бедная Оксана венчалась в старой, полуразвалившейся церкви. Здесь недавно еще был склад различных музейных экспонатов, теперь же шли богослужения. Ободранный, без креста купол церкви торчал над страшными руинами Севастополя. Открыв ее, немцы притащили в Севастополь какого-то монаха, чтобы тот заправлял всеми церковными делами. Сначала сюда почти никто не заглядывал, и комендант вынужден был издать приказ, в котором говорилось, что ни один гражданский акт не будет считаться действительным, если его не оформит церковь. И волей-неволей пришлось людям идти в церковь за официальными справками: полиция и гестапо преследовали непокорных. Со временем бродячий монах откопал несколько допотопных старух, из Бахчисарая привез каких-то стариков на костылях, которые и составили церковный совет. Временами кто-нибудь из севастопольцев из любопытства забегал в эту заплесневевшую нору, где только и было добра, что наспех написанные две иконы да подвешенные на шомпольных цепях лампадки, изготовленные из снарядных гильз. Один зайдет, второй заглянет, с удивлением пожмут плечами и, не задерживаясь долго, бегут дальше своей дорогой, а в церкви снова пусто — чужая она людям.