— А он ничего фриц, — заметил Грицько. — Сразу узнал меня в порту. Только что-то спросил у боцмана Вербы обо мне и пустил к ним в артель. Они ловили, а я им помогал. Вот и дали гостинчик... Жарь-ка, мама, мне некогда. Пообедаю и снова айда в порт. Если буду исправно работать, мне Вульф еще и карточку на хлеб даст. Боцман Верба так сказал.
— Матерь божья! Да что они со мной делают? — вздыхает Варка.
— Ничего. Наливайте поесть чего-нибудь, мама, — просит Гриць.
— Да иди уж умываться, иди, — подтолкнула его Ольга.
— Я чистый. Из моря только что вылез, — сказал Гриць. — А как у тебя дела? Что на Морзаводе делается?
— Завалы разбираем. Железный лом. Только бы на хлеб заработать.
— Ну и как?
— Ничего. К приходу наших все разберем. Ставь стены и пускай завод. Все будет готово. Так что, когда отец с Кавказа приедет, прямо к станку и встанет. Надо же как-то перетерпеть, — насупила брови Ольга. — Ты же еще мал, Гриць...
— Мал! Я теперь старший у вас. Можно сказать, хозяин дома... Мал. Пока-то он еще придет, этот Момот, сюда, да и придет ли он вообще! — засмеялся Гриць.
— Да чем он тебе не угодил, этот Момот? — так и бросилась к нему Оксана.
— Пусть попробует не угодить! — блеснул глазами Гриць. — Я только спрашиваю у вас, где он будет жить? У нас или на своей квартире?
— У нас, — твердо сказала Оксана. — А где же ему жить, когда женится?..
— Оксана! Не мели ерунды! — прикрикнула мать, но не заворчала, не стала ругаться, а отошла к печке и загремела посудой.
Этот Момот свалился будто снег на голову, и Варка не знала, как теперь быть. Он пришел к ним в дом случайно, и Оксана, оказавшаяся в этот день дома — у нее был выходной, — вдруг засмущалась, стала послушной и расторопной, не знала, куда усадить гостя. Она, казалось, угадывала его малейшее желание и все время старалась угодить, словно была виновата и боялась его.
Может, это и есть подполье, которое так ищут гестаповцы? Нет, Момот совсем не похож на такого человека. Худой и высокий интеллигент в пенсне, с клинообразной бородкой и начинающими седеть усиками. На руке старенькое пальтишко с бархатным потертым воротником. Как раз к тому времени разгулялся шторм, пошли дожди, сразу похолодало, и Момот даже галоши нацепил и зонтик носил с собой. Нет, не такие подпольщики должны быть в Севастополе.
Момот называл Оксану на «вы», был с ней строг и холоден. Правда, он жаловался Варваре, что остался до сих пор холост, потому что все учился на врача и потом занимался практикой. По состоянию здоровья в армию его не взяли, а из сельской больницы под Бахчисараем направили в госпиталь, где он работал как вольнонаемный. Только не следует говорить оккупантам об этом, он скрыл от них о работе в военном госпитале. Там, в госпитале, он и познакомился с ее Оксаной. Там он видел и Павла Заброду. А недавно просматривал списки врачей, попавших в плен к немцам, но Павла Заброды в тех списках нет.
Он советовал Варваре быть сейчас очень осторожной, потому что в Севастополе кто-то уже разбрасывает большевистские листовки, отпечатанные на машинке. С гитлеровцами шутки плохи. И тут же при Варке строго приказал Оксане, чтобы она, идя домой из типографии, всегда себя внимательно осматривала и перетряхивала все вещи. Сумочку, карманы. Не приведи господи, попадет туда хоть одна типографская буква или какой-нибудь полиграфический знак. Остерегайтесь, Оксана, берегитесь...
Варваре Игнатьевне интересно, сколько ему лет. А сколько можно было бы дать? Да дело не в годах! Он может привести сколько угодно примеров, когда старики женились на молодых, и имели детей, и хорошо жили. Да он и не на много старше Оксаны. Она будет с ним счастлива. Скоро оккупанты дадут ему отдельную комнату при городской больнице.
— Не знаю, ничего я не знаю, — с сердцем говорила Варка.
— Да тут и знать нечего. Мы любим друг друга. Давно встречаемся. Проголосовало наше время, — медленно и логично доказывал Момот.
— Проголосовало?! — удивленно, каким-то чужим голосом спросила Варка.
— Да, — блеснул льдинками пенсне Момот.
— А те, что головы свои сложили, и те, что на Кавказ уплыли и скоро вернутся в Севастополь, проголосовали?
Момот опустил голову и ничего не ответил. Она даже затряслась от злости, еле сдержалась, чтоб не выгнать его из дому. Только бросила куда-то в сторону, холодно и раздраженно:
— Кощунство! Среди горя и крови свадьбу праздновать. На пепелище родного дома. Нас люди проклянут. Такое горе везде, такое горе!
Момот поднялся и спокойно прошелся по комнате. Оксана гладила платье. Ольга чинила заводскую спецовку. Грицько готовил в сенях рыбацкие сети, не обращая внимания: на домашнюю перебранку. Он уже привык к тому, что мать сердилась на Оксану из-за врача, и не вступал в разговор. Не стоит мать злить. Ей и гак достается. Хорошо, хоть его не ругает и пускает в порт на работу к боцману Вербе.