— Может, нам лучше разойтись? — неуверенно предложил фельдшер.
— Не стоит сейчас. Подождите немного, — посоветовал Момот, покусывая бледные губы. — И надо же такому случиться в столь торжественный для нас день!
— Подождать? — удивился учитель. — Пока они облаву начнут и нас переловят, как слепых щенят?
— Не знаю. Ничего не знаю, — горько вздохнул Момот. — У меня отпуск на два дня. Сам комендант выдал. И капитан Вульф свидетель. Я не был там, в порту. Не был...
Варка холодно взглянула на него, но промолчала. Только подумала: «Ах ты гнида! Люди жизнью рисковали, чтобы взорвать фашиста в море, а ты за свою шкуру дрожишь? Вот так зятек мне достался! Ну и зятек, чтоб тебя первая пуля не минула...»
Гости разошлись, а врач Момот ушел спать в чуланчик, где теперь должны были жить они с Оксаной. Варвара с дочками принялась убирать со стола, мыть посуду. В порту слышалась перестрелка, какой-то крик, заходились от лая сторожевые собаки.
Когда стемнело, прибежал радостный и раскрасневшийся Грицько. Плотно прикрыл за собой сенную дверь и весело закричал:
— Ой, мамулька, что там творится! Подводную лодку распороло надвое. Лежит на дне. Пять фашистов вытянули мертвыми. Один еле дышит. Да, наверно, и ему будет капут. Баржу так и резануло на три куска. Бомбы и снаряды еще и под водой рвались. Сорок оккупантов было на барже, и все — майн гот! — пошли на тот свет, как камень в воду, рыбу кормить. Начальства наехало! Гестаповцев с собаками! Там такое творится!!!
— И ты не боялся? — спросила Варвара.
— А чего мне бояться? У меня пропуск. Я на службе, — гордо выпалил Грицько.
В дверях вырос Момот. Худой, растрепанный. Протирает пенсне, глухо и поучительно замечает Грицьку:
— Ты вот что, парень, прикуси язычок. Рассказал нам — и баста. Чтобы на улицу из дому и слова не вынес о том, что там, в порту, творится. Слышишь?.. Смотри мне.
Варку так и подмывало броситься на Момота. Кем он доводится ее сыну, что уже командует и поучает? Отец ли, старший ли брат? Еще рановато вожжи в руки брать, зятек дорогой. Но потом вмиг сообразила, что он прав, и ничего не сказала.
— И вас всех прошу. Не говорите больше нигде и никому о том, что случилось или может когда-либо случиться в порту и вообще в Севастополе! Себя пожалейте. Идет, Варвара Игнатьевна? Договорились?
Варвара в знак согласия молча кивнула головой, из головы не выходила мысль, что он за человек, этот Момот. То спал как убитый и вдруг вскочил словно ошпаренный, как только прибежал Грицько. Даже волосы не расчесал, сорочку как следует не застегнул. Чудной какой-то, да и только...
— Облава началась, — тихо откликнулся Гриць. — Людей хватают — и в машины. В тюрьму всех везут. Заложников берут. Не выходите на улицу. Не выходите...
— Ясно. А теперь молчи, Грицько. Ни словечка. Ставь свой язык на мертвый якорь. Понял? Я не хочу, чтобы из нашего дома шло все это. Пусть другие говорят, — холодно и как-то даже угрожающе бросил Момот и опять ушел в чуланчик.
Немного погодя, когда вся семья укладывалась спать, ушла к нему Оксана. Но не успела Варка и оглянуться, как дочка выбежала из комнатки, раскрасневшаяся и злая, и бросилась на постель к почти уснувшей Ольге. Грицько давно храпел на лавке, тихо посвистывая носом.
Варка села на постели, тревожно спросила:
— Что тебе, дочка?
— Да ну его. Он пьяный, мама, — шепнула Оксана и, отвернувшись лицом к стене, крепко зажмурила глаза.
Как долго и томительна тянулась эта первая после свадьбы ночь! Варка не сомкнула глаз, настороженно прислушиваясь к малейшему шороху в чуланчике, где спал приймак. Но там, казалось, все замерло. Момот спал как убитый, совсем не переживая того, что от него убежала жена.
Варка хотела слезть с печи и поговорить с Оксаной, ведь дочка тоже не спала, глубоко вздыхала и ворочалась на постели. Но не успела.
Оксана тихо поднялась и незаметно выскользнула через окно в сад. Она притаилась на лавочке за густыми кустами смородины. Наверное, плакала. Варка приблизилась к окну, следила. Подойти бы к ней, успокоить и обо всем расспросить? А вдруг она крик поднимет, разбудит всех? Кто его разберет, это девичье сердце, когда попало оно в такую беду. Молчи уж, старая мать, до утра. На свежую голову поговоришь с Оксаной, когда все разойдутся.
А за кустами опять зашелестело, и Оксана, осторожно ступая, пошла в виноградник и стала карабкаться на высокую каменную гору, где была пещера, в которой когда-то люди прятались от бомбежки. Оксана пробиралась тихо и осторожно, вслед ей не шелохнулся, не зашелестел ни один кустик винограда, и Варку это так обидело, что она горько заплакала. Родное дитя, а от матери уже что-то скрывает. Куда же она побежала, боже милостивый? Надо же зятя разбудить! Как он может спать в такое время? А что, если он поднимет бучу, переполошит всех, помчится на гору, а ведь там квартирует у старенькой бабки боцман Верба. Соседи проснутся. Полиция прибежит. Нет. Надо ждать, пока Оксана не вернется, и обо всем ее расспросить. А утром поговорить с ними обоими... Ох, Платон, родной, зачем ты уехал из Севастополя и оставил беднягу Варвару с этими детьми? Разве это дети? Не дети, Платон, а какие-то сорвиголовы...