Более трагичной, чем наша, оказалась судьба МО-021. В одной из воздушных атак катеру оторвало носовую часть, при этом были сражены лейтенант Гладышев, его помощник лейтенант Финиченко и все, кто был на верхней палубе. Катер потерял ход. Только на следующий день он был обнаружен в полузатопленном состоянии вышедшим из Туапсе на поиск катером и доставлен на базу. Из восмидесяти шести человек в живых осталось лишь шестнадцать.
А мы к вечеру следующего дня прибыли в Сухуми. Таким вот был наш последний день обороны Севастополя.
— А известна ли вам судьба тех, кому не удалось тогда покинуть крымскую землю? — спросил я.
— Говорили, что остатки армии ушли в горы, но обстановка там была негостеприимная. Были случаи, когда местные жители выдавали воинов гитлеровцам... А жестокость фашистов известна: "Коммунисты, три шага вперед!" Расстрел... "Офицеры, три шага вперед! " Расстрел. Матросов загоняли в пещеру и травили газом. Интендантов и врачей отправляли в концентрационные лагеря... Такие вот горькие зарубки остались в памяти.
Владимир Иванович закончил рассказ. А я продолжал думать: какая же тяжелая, жестокая судьба выпала на долю нашего поколения. Жертвы. Жертвы. Жертвы. Я видел голодающих Поволжья в 33 — 34 годах, массовые репрессии 30 — 40-х годов, жертвы минувшей войны. Не слишком ли много для одного поколения?! Много. Очень много. Подобное не должно повториться никогда. Поэтому нужно помнить о тех, кто выполнил долг перед страной и в борьбе отдал свою жизнь; о тех, кто рука об руку с ними сражался, пропустил через себя горе и страдания, ужасы, страшные потрясения, потерял здоровье, но пока еще живет среди нас. Нужно помнить и быть справедливыми и доброжелательными, внимательными и милосердными. Это недорогая, но честная плата за их подвиг.
ДОЛГ
Солнце опустилось в дальнюю синь моря. Сгущались сумерки. Теплый летний ветерок ласково тянул с берега. Он нес аромат зелени парков, садов. Пламя костра вздрагивало, высвечивая желтоватое лицо моего собеседника, пожилого плотного мужчины, сидящего на камне. Седые волосы его развевались на ветру.
Мы слушаем урчащий рокот прибоя и смотрим в темную даль, где еще недавно яркой полоской сверкал горизонт. В потемневшем небе вспыхнули звезды. В ночи стал слышнее мерный говор моря. Мой собеседник подбросил в костер несколько сухих сучьев, и пламя выхватило из темноты белую отвесную скалу, к которой плотно прижался буйно растущий куст шиповника.
— Ты говоришь, нелегка была наша юность? — задумчиво произносит он, — а я все-таки доволен, что жил именно в те годы, трудные и суровые.
— Другое время было? И люди были другие? — продолжает он на мое замечание об условиях, в которых пришлось мужать молодежи тех лет. — Ну и что же? Человек всегда есть человек и должен им оставаться в лучшем смысле этого слова. Обидно бывает, когда слышишь иногда: "Папаша, ты устарел со своими взглядами". А ведь взгляды на жизнь, на людей, на их поведение в обществе всегда должны быть чистыми. Разве может устареть, например, такое качество человека, как чувство долга, ответственности перед людьми, перед страной и, наконец, перед собственной совестью?
Вон, видишь, скала и шиповник? В штормовую погоду скала защищает его от страшных ударов, и он цветет, наполняет воздух удивительным ароматом, приносит целебные плоды, платя за это скале тем, что не позволяет досужим людям взбираться на вершину ее и нарушать природную красоту и неприступность. Каждый из них тоже своеобразно выполняет свой долг. Они не люди. Человек же...
Он закурил, сверкнув огоньком сигареты, и неторопливо повел рассказ об одном из дней своей далекой боевой юности.
— Воевать я начал с восемнадцати лет в парашютно-десантной части. Был наводчиком миномета. Несколько месяцев мы стояли в обороне под Новгородом. Летом еще ничего, а зимой тяжело — морозы сильные были.
Помню такой случай. Поставил меня командир часовым охранять штаб. Размещался он в небольшой лесной деревушке, в обычной избе, правда, большой, добротной, но от постоянной канонады в окнах ее не осталось ни одного стекла, вместо стекол — фанера, доски, подушки, все, что попало. Стою я на "часах"... Где-то недалеко грохочет артиллерия, рвутся снаряды, мины. Прислушиваюсь. Думаю: перестрелка не обычная, а артподготовка. Понимаю: наступление будет. Где, когда мне — рядовому часовому — неизвестно. Мое дело охранять, я и охраняю... Вижу: в штабе забегали, что-то собирают. Подъехала повозка, погрузили какие-то ящики и уехали. Мне не терпится узнать, в чем дело. Но спросить не могу, по уставу часовому разговаривать не полагается, я знаю это твердо и жду, когда подойдет мой командир и снимет меня с поста. Перед заступлением на пост он строго предупредил: стоять, пока не будет смены или не снимут пост.