И вот я, постукивая застывшими ногами, хожу около штабной избы. Ветер дует, мелкий снег бьет в лицо. По дороге мимо меня прошло подразделение, размещавшееся в деревушке, прошел и мой взвод. Бойцы махнули мне на прощание рукой: неси, мол, службу — и исчезли за поворотом в лесу. Присмотрелся: в деревне никого нет (жители-то давно по лесам разбрелись), и стало мне не по себе. Вспомнил рассказ, прочитанный еще в детстве, как в старину забыли часового сменить, и он долгое время на "часах" простоял, но поста не покинул. Но он-то склад охранял, а у меня изба без окон, холодная, при себе винтовка, два подсумка, две гранаты и все. Неужели в спешке про меня и впрямь забыли?!
Вечереть стало. Низкие темные тучи плывут над лесом. Лес стал страшным, зловещим. Ветер усиливался, поднялась метель. Думаю: а может быть, в штабе осталось что-нибудь, поэтому и пост не сняли? Посмотреть бы надо...
Поднимаюсь на крыльцо. Дверь приоткрыта. Заглядываю: в комнате — стол, две скамейки, пустая кровать и все. Телефона нет, ящиков и сейфов то же, все забрали. Значит, в самом деле про меня забыли. Опять хожу по охранной зоне. Что же делать? Я ведь здесь один пропаду. Но приказ есть приказ. Выполнить его я обязан. Это мой долг.
Взглянул вдоль улицы: мрачные приземистые избушки смотрят на меня черными глазницами разбитых окон. "А вдруг гитлеровцы появятся из леса?" — мелькнула тревожная мысль, и я стал подумывать, где и как удобнее занять оборону.
Сумерки тем временем сгущались. Никогда в жизни, ни до, ни после этого злосчастного дня, я не испытывал такого тоскливого, мучительного одиночества. Но я внушал себе: "Ты должен выполнить долг".
Неожиданно сквозь снежную метель на фоне не совсем еще потемневшего неба из-за холма на окраине деревни появилась фигура человека. Кто? Свой или противник”! Мгновенно занял удобную позицию, дослал патрон в патронник, взял винтовку наизготовку, жду. В такие моменты секунды кажутся часами. Человек куда-то пропал. Напряженно, до боли в глазах всматриваюсь в сумерки, туда, где только что была фигура человека, но... безуспешно.
Вдруг совсем рядом из-за куста выскочил лыжник.
— Курск! — крикнул я не своим голосом пароль.
— Курок, — услышал я в ответ. Это был отзыв, и я по голосу узнал своего командира отделения.
Собеседник мой замолчал. Стемнело совсем. Костер уже погас. Воздух наполнился влагой. Похолодало.
— Пора на отдых, — произнес он, поднялся и, шурша прибрежной галькой, направился к скале, у подножия которой среди кустарника приютилась наша палатка.
Мне спать не хотелось. Я долго еще сидел и думал о своем собеседнике, о чувстве долга перед Отечеством и перед самим собой.
НЕВЕРОЯТНАЯ ВСТРЕЧА
Случай, о котором я хочу рассказать, произошел лет двадцать спустя после того, как отгремели бои второй мировой, начали понемногу зарубцовываться раны в сердцах тех, кому эта война принесла много лишений, горя и страданий.
Было солнечное августовское утро. Золотые лучи, будто стрелы, вонзались в траву, высекая искры из хрусталиков росы. Капитан Аникеев задумчиво смотрел в окно поезда на горизонт, слегка повитый голубой дымкой, на дальние перелески, кое-где уже позолоченные и раскрашенные цветами приближающейся осени. Вдали проплыл еще зеленый холм, правее — поросший местами бурыми цветами земляной вал, на конце которого возвышался куст черноклена. Нарядный, он стоял, слегка пригнувшись, отягощенный пурпурной листвой на раскидистых ветвях. Картина эта взволновала Аникеева. Как-то тоскливо защемило сердце. Где-то он уже видел это: и холм, и зеленый вал, и куст черноклена. Он нервно будоражил память. Да, видел. Но это было далеко отсюда и давно...
Поезд шел из города Лейпцига. На одном из полустанков состав ненадолго остановился. Дверь купе отворилась, и вошел невысокий худощавый человек в форме шуцмана — немецкого полицейского.
— Гутен морген! — произнес он хрипловатым голосом. — Я вам не помешаю? — добавил уже по-русски, увидев советского офицера, и, заметив одобрительный кивок, поставил небольшой чемоданчик около дивана.
Аникеев мельком взглянул в лицо приветливо улыбающегося пассажира. "Какая странная улыбка, какая-то неестественная", — подумал он. Приглядевшись внимательнее, понял: "Ах, вот в чем дело: через всю щеку до самой шеи — глубокий шрам".