— А куда вы стреляли?
— Я стрелял обычно по площади в районе зеленого холма, точкой прицеливания был красивый куст на холме, кажется, клен.
Аникеев побледнел. Страшная догадка пронзила мозг.
— Что с вами? — заволновался полицейский.
Капитан справился с волнением, помолчал и задумчиво произнес:
— Неимоверный случай. У нас в России есть пословица: "Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдутся". Насколько же она справедлива! Ведь именно последней миной, пущенной вами под Пенно, были ранены мой командир лейтенант и я, убит разведчик сержант, прошедший с боями от Сталинграда до Старой Руссы.
Кровь отлила от лица полицейского.
А за окном ярко светило августовское солнце, серебрились перистые облака на фоне голубого неба. Птицы в полях собирались в стаи, чтобы отправиться в дальний путь.
РУКИ ЛЕТЧИКА
Мы познакомились с ним в санатории на берегу Черного моря. Много разговаривали, прогуливались вдоль берега по маршрутным тропам терренкура. Как-то раз он протянул мне руки и сказал:
— Посмотри.
Я посмотрел и удивленно взглянул на него:
— Руки, как руки, обычные человеческие.
— Эти руки могли быть не такими.
И он рассказал мне одну историю из своей жизни.
— Служил я в авиации, летчиком был. Однажды при выполнении полетного задания мой самолет загорелся. Маневрами я попытался сбить пламя, но безуспешно. Тогда приказал экипажу покинуть самолет, а сам решил совершить посадку. Включил систему пожаротушения — пламя не спадает. Снижаюсь, а огонь со всех сторон обволакивает машину. Дым, дышать нечем. Вцепился в штурвал, тяну. Пламя обжигает руки... Чувствую: теряю сознание, изо всех сил креплюсь. Посадил все-таки самолет. Пожарные ждали меня, выволокли из кабины. "Скорая помощь" подъехала. Положили меня на носилки и отправили в госпиталь.
Там собрался консилиум, осмотрели мои обгоревшие почти до костей руки и заключили: функция рук будет ограничена, а следы останутся навсегда. Лежу в палате, переживаю: отлетался. Что же буду делать? С авиацией покончено. Тяжело у меня было на душе. Попросил врача, чтобы семье не сообщали о моем ранении, а командование уговорил передать жене: срочно убыл в длительную командировку. Не хотел, чтобы расстраивалась, переживала обо мне.
Лежу, мучаюсь со своими мрачными мыслями. Дня через два в палату зашла врач, женщина лет сорока пяти (она только что из отпуска вышла), осмотрела руки, покачала головой, подумала и сказала:
— Знаете, Вячеслав, я вылечу вас, но все будет зависеть от вас. Представляете ли вы себе, что такое адские муки? Сможете вынести их?
— Я и так постоянно терплю муки, — ответил я и, подгоняемый затеплившейся надеждой, взмолился:
— Доктор, сделайте все, что возможно. Я выдержу. Я не могу не летать...
Она посмотрела на меня внимательно, с явным состраданием.
— Ну, что ж, начнем с завтрашнего дня.
С каким волнением и нетерпением ждал я этого дня! Казалось, время замедлило ход. Спал беспокойно, проснулся рано. Наконец подошло время и я вошел в кабинет врача. Александра Васильевна (так ее звали) приветливо улыбнулась, усадила меня на стул и приступила к делу. Сняла бинты. Кровоточащие раны сочились, ныли и, как мне показалось, вызывали содрогание даже у медсестер. Врач обильно смазала пальцы мазью Вишневского, аккуратно обмотала ватой каждый палец и сказала:
— Пока все, ваше терпение потребуется через день.
...Этот день наступил. Около меня стояли двое: врач — спереди, медсестра — сзади.
— Ну терпите, — вооружившись скальпелем, Александра Васильевна разрезала образовавшуюся на пальце корку.
Я почувствовал резкую боль и крепко сжал зубы. Но настоящую, дикую боль ощутил тогда, когда началось удаление этой корки вместе с остатками старой обгоревшей ткани.
— Потерпи, Слава, это необходимо, — нежно произнесла Александра Васильевна.
Испарина выступила у меня на лбу, перед глазами поплыли желтые круги. Покончив с обработкой одного пальца, врач приступила к другому. Вдруг за спиной я услышал легкий стон.
— Что с вами, Маша? Возьмите нашатырный спирт, понюхайте.
Медсестра, бледная, как полотно, подошла к медицинскому столику и взяла пузырек со спиртом.
— Простите, Александра Васильевна, — виновато произнесла она слабым голосом.
— Ничего, бывает. Когда к нам во фронтовой госпиталь принесли обгоревшего танкиста, я была еще совсем юной, мне тоже вынести увиденное было не под силу. Но, что поделаешь? Мы медики. Трудно было в первый раз, а потом таких случаев было много. Ко всему привыкла, привыкнете и вы.
Я слушал и терпел боль, пот струился с меня градом.