— Такие процедуры будут повторяться через день, до тех пор, пока не обновится вся мясистая ткань на пальцах, — на прощание сказала врач.
Муки эти тянулись несколько месяцев. Лежа на госпитальной койке, я перебирал всю свою жизнь. Вспоминал юность; первую любовь; первое боевое крещение; первый случай, когда пришлось покинуть горящий самолет, подбитый в бою под Кенигсбергом. Это был мой третий боевой вылет.
Я осторожно попросил Вячеслава Васильевича рассказать об этом бое. И он рассказал:
— Шестерка штурмовиков поднялась с полевого аэродрома. Я, как самый молодой, шел замыкающим. Задача: нанести удар по одному из важных объектов противника. Мы знали, что он наверняка будет защищаться зенитками. Не исключена была и встреча с вражескими истребителями. Подлетели к объекту. Противник встретил нас плотным зенитным огнем. Начали маневрировать и атаковать. Сбросили бомбы. На железнодорожной станции загорелись здания, вагоны с грузом.
После выполнения задания на пути к месту дислокации зенитный снаряд рванул совсем рядом, загорелся ящик с боеприпасами, заклинило рулевые управление. Пришлось покинуть самолет. Выбросился с парашютом. Приземлился недалеко от леса. Отстегнул парашют, думаю: где я, куда идти? Сориентировался. Стал продвигаться на восток. Отошел метров триста, увидел двух гитлеровцев, бегущих за мной. Побежал к опушке леса, где стоял стог сена, а рядом была воронка от взрыва. Бросился сначала за стог, затем переполз в воронку. Достал пистолет, наблюдаю...
Гитлеровцы остановились, о чем-то поговорили и разошлись в разные стороны. Вижу: с двух сторон приближаются к стогу. Метров пятьдесят до него осталось. Один из немцев выстрелил по стогу из ракетницы, сено задымило. Затем он выскочил и бегом бросился к стогу. Но тут я его и уложил. С другого направления бежал второй. Увидев, что его напарник упал, залег. Началась охота — кто кого. Стог сена уже пылал, а дело было к вечеру. Думаю: он же будет меня освещать, надо менять позицию. По-пластунски стал пробираться в лес, но немец заметил меня и начал поливать автоматными очередями. Я резко вскочил, зигзагом бросился за группу деревьев, упал. Жду. Теперь гитлеровец стал приближаться к лесу. Тем временем я перебежал дальше в чащу. Немец открыл огонь с опозданием. Я метнулся в сторону, оказался уже за ним. При следующем броске врага я выпустил по нему почти всю обойму, и бой был закончен.
К своим я добрался на рассвете — попал к танкистам, а они переправили меня на аэродром. Друзья уже считали меня погибшим. Но...
Вячеслав Васильевич мечтательно посмотрел в голубую даль неба, где стрелой тянулся инверсионный след реактивного лайнера.
— Не баловала вас судьба, — нарушил я его задумчивость. — Что же было потом с руками?
— Госпитальные дни тянулись долго, нудно и тяжело. Но наконец наступил такой день, когда не нужно было срезать и отдирать засохшую корку с пальцев. Старая мясистая ткань полностью была удалена, будет нарастать новая. Постепенно боли стали отступать, и в один из дней Александра Васильевна сказала:
— В следующий раз снимем повязку, она вам больше не нужна!
На военно-врачебной комиссии председатель, высокий стройный подполковник, приветливо улыбнулся и протянул мне руку:
— Ну, как, летун, дела? Ого! — воскликнул он, освобождаясь от могучего рукопожатия. — А ну-ка — другой. Чувствую, все в порядке. Молодец Александра Васильевна. Да и ты молодец, терпение твое заслуживает высшей оценки.
Члены комиссии осмотрели руки. От ожогов не осталось никаких следов.
Наступил долгожданный день, когда Вячеслав Васильевич покинул госпиталь. Чувство радости и благодарности переполняло его сердце. Он здоров! Вновь будет летать! И это благодаря им, замечательным людям, медикам. Сколько добра, благородства, мужества в их сердцах! Как щедро дарят они все это человеку!
Каким было прощание?
Строгому читателю может показаться это банальным, но по рассказу Вячеслава Васильевича я увидел его таким.
Был холодный февральский день. Пронзительный ветер нес поземку, нагромождая сугробы на улицах. В кабинет врача осторожно постучали.
— Да, войдите. — Александра Васильевна оторвалась от работы и взглянула на дверь.
Вошел офицер в форме старшего лейтенанта. В руках его была огромная корзина, аккуратно укутанная бумагой.
— Разрешите войти, Александра Васильевна?
— А, Вячеслав Васильевич! Пожалуйста.
Старший лейтенант поставил корзину на стол и осторожно снял упаковку. В ней пламенели свежие красные розы.
— Ой! — вырвалось из груди Александры Васильевны, дрогнули ее губы, жемчужины слез брызнули из глаз.