- Вот Дед! - восхищенно прошептал мне Робин. - Знаешь, кто он? Носитель пережитков социализма.
Я не удержался, прыснул. Дед строго посмотрел на нас.
- Что вам кажется смешным, молодые люди?
- Да нет, мы так, - сказал Робин.
- Ну, так потрудитесь вести себя прилично!
Греков-отец подозвал Робина, что-то ему сказал, и Робин сел за кодировочный пульт.
Хорошо, когда отец просит тебя помочь. И вот так, мимоходом, касается твоего плеча...
Дед все еще ворчал насчет несолидности теперешней молодежи, и я поднялся, чтобы уйти, делать здесь было нечего. Но тут вошел Феликс. Я знал, что он весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро провел в вычислительном центре. А теперь он пришел и сказал:
- Я еще раз пересчитал и проверил. Передача с Сапиены начнется в одиннадцать двадцать пять.
Дед насупился. Греков-отец поспешно сказал:
- Если передача действительно начнется до срока, ее запишет приемный автомат. - Он посмотрел на часы. - Без десяти одиннадцать. В конце концов, можно и подождать полчасика.
Дед даже разговаривать на эту тему не пожелал - махнул рукой и покинул аппаратную. Я предложил Феликсу партию в шахматы. Играл он плохо, почти не думая, отдавал мне пешку за пешкой и упорно стремился к размену фигур, пока у него не остались два коня против моих слонов. И вот тут он начал так здорово маневрировать своими конями, что мне стало трудно реализовать материальный перевес. Кони наскакивали на моего короля, я надолго задумался и не сразу заметил, что в аппаратной прошло какое-то движение. А когда поднял глаза ог доски, то увидел: все кинулись к экрану.
Было одиннадцать двадцать с секундами. По верхней строчке экрана пробежала тень, перешла строчкой ниже, и еще, и еще, до последней клетки. А потом начали выстраиваться беспорядочно, на первый взгляд, разбросанные темные пятна - следы импульсов, ложившихся где-то за панелью на приемную ленту.
- "Восемнадцать тридцать девять", - потерянным голосом сказал оператор, сверхсерьезный малый.
- Проверь по коду, - сказал Греков.
- Я хорошо помню. - Но все же оператор проверил и подтвердил, что Сапиена дает номер "восемнадцать тридцать девять", иначе говоря - отвечает на нашу передачу под тем же номером, отправленную двадцать два года назад.
Греков вызвал по видеофону Деда. Тот пришел, молча уселся в кресло, уставился на экран. Передача шла около часа, понять мы в ней, конечно, ничего не могли - еще немалое время займет расшифровка, - но главное было понятно: сигналы с Сапиены пришли, обогнав время. Пришли быстрее света...
В конце передачи снова был повторен номер - "восемнадцать тридцать девять". Экран потух.
Я взглянул на Деда. Он сидел неподвижно, вжавшись в кресло, сухонькие руки вцепились в подлокотники.
А Феликс вроде уже потерял интерес к передаче. Он снова уселся за незаконченную шахматную партию, запустил пальцы в вихры. Потом взялся за коня, подержал над доской, со стуком поставил.
Этот слабый стук вывел нас из оцепенения.
- Да-а, - сказал негромко Греков. - Не поверил бы, если б сам не видел.
- Что же получается? - спросил я. - Они перешагнули световой порог?
- Нет, - сказал Феликс. - Здесь другое. Я же говорил о временном сдвиге. Твой ход, - напомнил он мне.
Упади Луна на Землю - право, это оглушило бы нас не больше, чем передача с Сапиены. Селеногорск бурлил. Все, кто был свободен от вахт и работ, взяли Феликса в плотное кольцо. Он терпеливо объяснял, набрасывал уравнения и формулы, но понять все это казалось невозможным. "Но ведь было время, втолковывал Феликс, - когда казалось невероятным расщепление ядра атома, - столь же трудно теперь представить расслоение времени".
Расслоение квантов времени... Опровержение очевидности и здравого смысла...
Я сидел в своем пилотском кресле, поглядывал на приборы, на привычный рисунок созвездий на экране, и мысли текли торопливо и беспорядочно.
Что, собственно, произошло?
Вечером - разговор с Самариным в Управлении космофлота. Он предложил Робину перейти вторым пилотом на линию Луна Марс вместо Антонио. Робин отказался, хотя мы с Самариным уговаривали его не упрямиться. Самарин рассердился:
- Нет, понимаете вы, нет у меня возможности перевести вас обоих на одну линию.
- Да ничего, старший, - сказал невозмутимый Робин. - Мы и на этой полетаем. Куда торопиться?
- Ладно, - сказал Самарин. - Тогда давайте так. Улисс перейдет вторым пилотом на линию Луна - Венера, а ты, Робин, на марсианскую линию. Полетаете врозь, ничего с вами не случится, а через год обещаю воссоединить вас. Ну, Аяксы?
Я сказал, что не хочу на Венеру, и тут Самарин схватнлся за голову и заявил, что не понимает, почему он до сих пор губит свое здоровье, постоянно общаясь с пилотами, вместо того чтобы спокойно доживать жизнь где-нибудь на Маркизских островах, в апельсиновой роще.
Что было потом? Ранним утром пришел рейсовый с Венеры и привез комиссию Стэффорда. В селеногорских коридорах гудели голоса, бегали озабоченные люди, прошествовал Баумгартен со старомодным набитым чемоданом. Он кивнул мне, но, кажется, не узнал. Стэффорд засел на узле связи и вел радиоразговор с кем-то из Совета перспективного планирования.
Робин был уже на корабле, проверял вместе с космодромными механиками готовность систем к полету. А я все еще медлил, крутился у входа в столовую. Наконец я увидел того, кто был мне нужен.
Том Холидэй вышел из столовой, дожевывая на ходу. Он торопился куда-то, но все же я шагнул навстречу и поздоровался. На меня глянули серые, до жути знакомые глаза. Лицо у Холидэя было в темных пятнах. Белокурые волосы еще не высохли после душа.
- Здравствуй, Улисс, - сказал он так, будто мы виделись последний раз не два года назад, а вчера. - Как поживаешь? Ты повезешь нас на Землю? Слышал, диспетчер называл твою фамилию.
- Я на днях видел Андру, старший. Она поступила в Веду Гумана.
- А! Это хорошо. Студентка уже, значит... А Ронгу ты не видел?
- Нет.
- Пойду, - сказал Холидэй. - Старт в двенадцать?
- Да. Хочу спросить, старший... Как там мои родители?
- А! Да все в порядке, полагаю.