Неплохо сказано, правда? А ведь во времена Жюля Верна люди слушали музыку в несколько сот раз реже, чем сто лет спустя, а громкость естественного звучания, при которой воспринималась тогда музыка, не идет ни в какое сравнение с ревом динамиков, когда звуковое давление на органы слуха подходит к болевой границе.
Однако фактор психического воздействия шума гораздо опаснее, чем механическое звуковое давление. Ведь человеческий организм совсем не рассчитан на целодневное принудительное восприятие громких звуков. Люди начали становиться болезненными, неуравновешенными, раздражительными.
Знаменитый Гуно писал о великом Моцарте: "Ты - вечная правда! Ты - совершенная красота!. Ты - неисчерпаемая прелесть!.. Ты все почувствовал и все выразил в музыке, которую никто не превзошел и никогда не превзойдет!.."
Но если бы знаменитый Гуно прослушал магнитную запись пятого концерта Моцарта ля мажор опус десять на полном усилении, не имея возможности отойти подальше, еще неизвестно, какие бы слова пришли ему на ум. Ведь в его время не водилось таких громкостей, при которых даже безобидная лирическая песенка превращается в орудие пытки.
Не надо думать, что человечество не возмущалось. Оно возмущалось. Иногда его протесты даже передавались по радио. Более того - шла научная работа. Доказывалось с неоспоримой точностью, что шум вреден для человеческого организма. Некоторые здания снабжались звукоизоляцией, заводские вентиляторы - виброфундаментами.
Потом появились портативные транзисторные приемники - и тут уж стало ясно, что спасения нет. Музыка захлестывала города и села. Каждый второй прохожий нес работающий транзистор. Вошло в обыкновение таскать с собой на ремне даже приемники, тяжелые, как комод. Дошло до того, что музыка и футбольные репортажи, извергающиеся непрерывно, заглушали бурный стук костяшек домино - чрезвычайно распространенной в те времена игры.
И уже даже в Андах - в тех самых горных деревушках, где тогда еще не умели делать кукурузной муки, где индианка каждый день лущила початки, варила кукурузные зерна и часами растирала вареное зерно в кашицу, чтобы испечь тонкие лепешки тортильяс, - даже там теперь гремел на всю хижину дешевый транзистор, проданный в рассрочку предприимчивым местным лавочником. И горное эхо недоуменно вторило "Ла паломе":
Я прилечу к тебе с волной морскою,
Ты мчи перья нежно погладь руко-ою...
Ах, друзья, это было ужасно!
Черный робот проник в окно троллейбуса и вклинился между Васей и его соседом. Он выпустил манипулятор и осторожно, почти материнским жестом отобрал у Васи работающий на полную громкость транзистор. Затем он раскрыл широкую пасть...
Вася Крюченков понимал толк в металлических зубах. Он сам делал их. Но при виде пасти Черного робота Вася чуть было не лишился чувств. Она, как пасть акулы, была усеяна множеством рядов острых, длинных зубов. Зубы поблескивали, и каждый из них быстро вращался.
Черный робот сунул хрупкий аппаратик в пасть и съел его на глазах у Васи. И бедный Вася слышал, как приемник издал последний жалкий писк, а потом раздалось мерное хрустение-это зубы чудовища размалывали нежные пластмассовые потрошки транзистора.
Потом робот метнулся к другому парню с транзистором. Тот попробовал было сопротивляться, но куда там!..
Почти одновременно Черные роботы появились во всех городах мира. Вежливые и беспощадные, они совершали нападения на владельцев портативных приемников. Не причиняя людям вреда, они отнимали у них и съедали транзисторы. Они залезали на столбы и пожирали ревущие динамики. Задержать Черных роботов никому не удавалось - так они были защищены. Их программой был голод по радиоприемникам, работающим в общественных местах. Черные роботы никогда не нападали на тех, кто слушал радио на минимальной громкости в уединенном месте. Но на улицах, в поездах, на пляжах от них не было спасения. С поистине дьявольской ловкостью они проникали всюду.
Так никто и не узнал, кто создал Черных роботов, где они заряжались, где размножались и самосовершенствовались.
Говорят, когда с радиоистязанием человечества было покончено, Черные роботы перепрограммировались на домино.
Но это уже совсем другая история...
...Как ни оттягивай решительный разговор, а все равно он настает.
Сразу после обеда я направился в кабинет Самарина. Разговор с начальником космофлота был долгим и трудным. Он выключил аппараты связи и попросил дежурного диспетчера докладывать лишь сверхсрочную информацию. Он убеждал меня не уходить из космофлота: предстоят интересные спецрейсы, надо доставить на околомарсианскую орбиту крупную гелиостанцию, затевается строительство поселка на Титане, и он, Самарин, предполагает использовать для этих рейсов оба новых корабля, и уже подготовлен приказ о моем назначении командиром одного из них...
- Нет ни одного пилота в Системе, - сказал он, - который не мечтал бы летать на таком корабле.
- Спасибо, старший, - сказал я. - Летать на нем действительно большая честь. Но я вынужден отказаться.
Самарин подпер щеку ладонью и посмотрел на меня, прикрыв один глаз.
- Позволь тебя спросить, Улисс: что ты будешь делать на Венере?
- Жить.
Мы помолчали. Тускло серебрились аппараты связи, занимавшие добрую половину самаринского кабинета.
- Ведь я примар, старший. Почему бы мне не вернуться в отчий дом?
- Ты сделал все, чтобы вытравить в себе примара. Ты прирожденный пилот, Улисс, и твое место в космофлоте. Не тороплю тебя, подумай день, два, неделю, прежде чем решить окончательно.
- Я решил окончательно.
- Ну, так. - Самарин выпрямился, положил на стол руки, старые руки с набухшими венами. - Не понимаю, почему я должен тратить время на уговоры. Даже в праздники мне не дают покоя. Я забыл, когда я отмечал праздники, как все люди. Что за разнесчастная у меня должность!..
Я терпеливо выслушал его, пока он не выговорился. Очень не хотелось огорчать старика, и я подумал, как трудно мне будет без привычной его воркотни, без стартовых перегрузок, без большого пилотского братства. Я заколебался было.
По-видимому, я еще не очень крепко утвердился в принятом решении. Да, я заколебался. Не знаю, чем закончился бы наш разговор, если бы не ужасное событие, от которого я долго потом не мог оправиться...