Этому и мифологически-логичные объяснения есть, и объективные. Та же Юрьевна из Зелюников охамевшего Лешего порвала в клочья, прилюдно.
А на следующий день был Леший. Другой. То есть лес без присмотра не остался. И Маринка утверждала, а я склонен был верить, что Леший — личность. Но и функция. Соответственно, уничтожив личность — функцию не уничтожишь. Для этого нужно лес нахрен выжечь и солью посыпать.
То есть, от Лиха как нечистика — хер избавишься. Раз уж оно появилось — будет, сволочь такая. Не как “идеи” новомодных ужастиков, а как функция и концепция. И бороться с ней простым уничтожением “вообще” — не выйдет. Правда, выйдет “локально”. И я, блин, эту несимпатичную личность порву на… Да флагов таких нет, блин, на сколько я её порву!
Так я, выходя не то что из себя, а вообще из всего, ну и беря себя в руки, полз, как червяк какой в грязи! А сволочь эта нагло хихикала, что бесило неимоверно!
Но реально вреда не наносилось, а инструментов, чтобы меня задержать, у пакости не было. И на прилетевшее с ближайшего дома бревно в голову — я просто фыркнул. В грязь, чтоб его! Опять отплёвываться….
И, через полчаса этого поганого превозмогания, дополз я до центра этой мерзкой деревушки. И до Лиха Одноглазого. И да, это было именно оно, поганая тварюка, проявленная в материи!
20. Свадьба для коня
Лихо, проявленное в материи, вызывало совершенно непередаваемое желание взять и показать неправоту! Минимум два раза, причём оба — насмерть.
И скотское макание Кащея в грязюку играло роль в этом праведном желании на четверть, не более.
Дело в самом отвратительном порождении небывальщины. Например, эта пакость, сучащая подлючими ножками, постоянно была повёрнута к наблюдателю в профиль. Очень… неправильно повёрнуто, как на рисунках этих… абстрактозасранистов, или что-то такое. Там повёрнутые в профиль порождения их “таланта” смотрели на невинных наблюдателей двумя глазами с профиля, вне зависимости от положения тельца.
А у Лиха подобная картина выходила “в движении”. И глаз, единственный, но непомерно большой, ровно посерёдке “профиля”. Который оказывался профилем с любой из сторон. В общем, противное и неправильное зрелище.
Далее, одёжка, по моде нечистиков, завернута “не в ту сторону”. Хипстерская такая, противная, с шлёпками и дырявыми штанцами! И цвета бледные, но противные — бледно-лиловый, бледно-канареечный, бледно-болотный, почти хаки. В общем, противно, да.
И очёчки, ленноновские, если бы не было это одно очко, совершенно невозможно держащееся на “роже-профиле” Лиха.
Далее, смотрела эта пакость своим противным выпученным буркалом поверх очка на извазюканного Кащея и хихикала раздражающе. То садясь на бревно, оставшееся от раздолбанного дома, но вставая и ходя, разглядывая.
Омерзительное создание, в общем. И пока я полз, пару раз навернувшись, ликовало самым омерзительным образом!
— Ну что же вы, любезный, так неловко? — вдруг бесполым, но противным голосом занудного интеллигентишки протянуло оно. — Аккуратнее надо быть. И одёжу где-то потеряли, неловко-то как! — опять неприлично заржала тварь.
— Вот сложилось так, бульк, — философски буркнул я, между парой падений. — Погода, тьфу, не радует.
— Это да, любезный, погоды ныне стоят совсем неудачные, — похихикало Лихо. — А куда это вы, любезный, с таким усердием стремитесь? — захлопало оно гадским взглядом, отчего мне на бошку свалилось какое-то поганое гнездо.
— Да хотелось бы с тобой пообщаться. Поплотнее, — не стал врать честный Кащей я, отряхивая с себя дрянь.
Не то, чтобы слишком помогло. Но быть поверх грязюки присыпанным ветками и перьями, вперемешку с битой скорлупой — ну совсем нестерпимо! И так не огонь, прямо скажем.
Кстати, сволочь нечистая сновала в своих противных шлёпках по явной грязище, как посуху, пакость такая.
— Ну попробуйте, — фыркнуло Лихо. — А вы, как я посмотрю, невзирая на невысокий уровень культуры и “тыкание” — не совсем быдлом быть изволите?
— Наполшиш… бульк… тьфу! Наполшишечки изволю, — буркнул я, несколько внутренне ободрённый.
Дело в том, что невзирая на запредельное скотство, я потихоньку к Лиху подбирался. А что сволочь — треплется, так потерплю. После грязюки этой подлючей… Выдержу, в общем. И праведное жестокое расчленение к нечистику приближалось со мной. И оставалось уже немного.
— Заметно, — покивало Лихо. — А знакомы ли вам, любезный, труды некоего Мэрфи? А именно — его замечательные Законы.
— Угу, — кивнул я. — И они к тебе пришли, сволочь такая, — оскалился я, выстреливая в погань тросами. — ЛЯДЬ! — злобно заревел я, а Лихо с опаской отскакивало.