«Париж — это какой-то город призраков, мертвецов. Вчера я прошел пешком по С. Мишелю и Монпарнасу, мимо залитых светом кафе, глядел на некрасивые (красивых здесь нет, еще не видел) лица, на жесты, на всё поведение бесчисленного множества людей, — и меня охватила такая отчаянная тоска, что я с недоумением остановился… Жизнь — без цели, без заботы, без связи друг с другом. Они сидят, пьют, ходят, смеются, — потому что другого они не знают, а это — не весело, это — с погасшими глазами… На Монпарнасе в новых, огромных, как целая площадь, кафе — страшные лица сутенеров, потенциальных и явных преступников, усталые девки. И ни одного живого лица, призраки под призрачным светом всевозможных реклам из красных, синих светящихся трубок.
Париж переживает страшный кризис — моральный и материальный… У людей потухшие глаза. Умерла радость жизни. Я встретил Саломею. Она расспрашивала о России, как о стране чудес, как бы мертвые расспрашивали о жизни. Я чувствую, что мы морально другого склада, мы высшие — чем здесь».
На следующий день после публикации обвинительного заключения по делу Промпартии из Иностранного отдела ОГПУ в Париж специальной почтой было отправлено следующее письмо:
«В обвинительном заключении по делу Промпартии существенное место отводится связям отдельных членов Промпартии за границей, в особенности во Франции. Связи ведут в Торгпром, и в заключение перечисляется поименно головка Торгпрома и, как увидите, и „Иванов“.
Как вам известно, „Иванов“ до сих пор ничего нам о своем участии в переговорах с рядом лиц, приезжавших из СССР, не говорил. Теперь когда это написано черным по белому, „Иванов“ сможет убедиться, что все его „старания“ показать нам свою „лояльность“ на деле не оправдываются. Его нужно зажать самым суровым образом.
Следует ему поставить ультиматум — или он немедленно с фактами и документами в руках доказывает нам свое желание и в дальнейшем вскрывать работу Торгпрома, его связи, работу отдельных активных лиц, или мы раскрываем его участие в разработке дела текстильщиков. Следует его уверить, что имеющиеся у нас документы (письма), в свое время нами от него полученные, смогут на предстоящем процессе эффектно быть использованными, а выводы, которые последуют вслед за эффектом со стороны французов и белой эмиграции, он сможет себе представить сам. Именно сейчас этот момент следует использовать и „Иванова“ попытаться „поставить на место“. Затяжка в проведении нажима на него будет объяснена им только нашей слабостью.
Мы должны быть исчерпывающе информированы о настроениях, контрмерах и мероприятиях Торгпрома, просьба уделить особое ваше внимание этой разработке».
На следующую встречу со связным Сергей Николаевич Третьяков принес свою исповедь, которая интересна прежде всего тем, что позволяет лучше понять этого человека:
«Для пишущего эти строки эмигрантский период начался очень рано. В 1918 году в декабре месяце после совещания в Яссах делегация от русских общественных организаций на юге России прибыла в Париж. Таким образом в декабре этого года будет 11 лет моего здесь пребывания. Из этого периода времени надо исключить лишь месяцы, которые я провел в Сибири, будучи членом правительства адмирала Колчака.
Можно было, конечно, за весь этот период многому научиться, многое осознать, на многое смотреть иными глазами, но я не хочу писать воспоминаний или исторических трактатов, тем более, что жизнь идет быстро и сегодняшний день интереснее и злободневнее вчерашнего.
Русская эмиграция прожила целый ряд этапов своей жизни за границей, причем, как общее правило, этап последующий был всегда бледнее, неинтереснее, хуже предыдущего. Объясняется это двумя причинами. С одной стороны, неправильной концепцией, что русский народ не принял и никогда не примет советскую власть, а с другой, тем, что самый состав эмиграции и культурный ее уровень падает с каждым днем. Последняя большая волна эмиграции была волной врангелевского поражения, и она дала чрезвычайно разнокалиберный, некультурный клубок, элемент, не ставящий себе никаких широких задач и не строящий никаких планов будущей жизни на родине. Этот элемент расслоил и разжижил эмиграцию 1919–1920 годов.
Эмиграция как таковая переживала целый ряд периодов, и до тех пор, пока в России шла борьба с советской властью и пока существовали генералы, боровшиеся против нее, было хотя и не полное, но хоть видимое объединение. Власть и сила манили.