Третьяков встретился с Гучковым и доверительно с ним поговорил. Сообщил связному: «Гучков вопросами внутреннего террора в России больше не интересуется, ибо убедился в их бесполезности, так как при теперешнем положении там всё мало-мальски активное загнано в глубокое подполье, а больше занимается вопросами международной политики в связи с русскими делами».
Докладывая Центру, резидент укоризненно напомнил: «Между прочим, в свое время на основании некоторых материалов в нашем учреждении раздавались голоса за то, что именно Гучков есть то лицо, которое возглавляет террористическую работу на нашей территории»…
Опять вернулись к вопросу о деньгах для Третьякова:
«Как ни странно, но обстоятельства сложились так, что, прежде чем говорить о нем как об агенте, прежде чем говорить о его работе, нужно решить, сколько ему платить. Авансом ему уплачено по сто долларов в месяц. Продолжать в таком духе — невозможно. Он плачет, ноет, всё в нем устремлено к деньгам. Он просит, клянчит. Так нельзя. Я знаю, что, как бы никчемен он ни был, вы от него не откажетесь.
Значит, нужно:
1) скостить всю задолженность;
2) платить ему максимум 140–150 долларов в месяц.
Сообщите мне ваше решение.
Об „Иванове“ как об агенте — я уже могу сказать:
1) что он воспитан так, что к каждому свиданию он преподносит донесение.
2) что это последнее ему хочется передать нам с маленьким присовокуплением: „очень важно“, „получил только на короткое время“.
3) что сам, конечно, он прекрасно знает, что этим донесениям — грош цена.
4) наконец, он не всегда отдает себе отчет, зачем нам всё это нужно.
Однако „Иванов“ может стать полезным ориентировочными и регулярными сообщениями о галлиполийцах. Посылаемое мною его донесение о туркуловском докладе (см. информацию 13-го — более исчерпывающую) интересно только лишь в части его разговоров на эту тему с Нобелем.
Как бы то ни было, нам следует излечить „Иванова“ от навязчивой идеи: „деньги, деньги и деньги“, так как иначе о работе с ним не может быть и речи».
Процесс над Промпартией закончился, и разведка могла бы продолжить нормальные контакты с Третьяковым, но 2 января 1931 года из берлинской резидентуры, где концентрировалась значительная часть работы с белой эмиграцией, в Париж поступила информация:
«А/15 вернулся из поездки в Париж. А/15 сообщает, что в связи с процессом Промпартии в Торгпроме была большая паника: наблюдалось недоверие друг к другу, боязнь высылки из Франции, все важные документы были спрятаны в банковский сейф, посетителей принимали недоверчиво, ключи от всего помещения и шкафов были переданы управделами. Префектурой была поставлена охрана внутри помещения Торгпрома и наблюдение извне. РОВС предложил офицеров-добровольцев, но это по соглашению с префектурой было отклонено.
А/67-му удалось нащупать существование при Торгпроме так называемого „специального сектора“. Основную роль в этом секторе играет якобы С. Н. Третьяков».
В Центре заподозрили Третьякова в обмане и запросили Париж:
«Мы не имеем от „Иванова“ самого таких же подробных и интересных данных, как от А/67-го. Вот тут-то опять возникает ряд вопросов.
1) Действительно ли организован так называемый „спец. сектор“.
2) Работает ли действительно „Иванов“ в этом секторе.
3) Соответствует ли действительности персональный состав комиссии.
Наряду с этими вопросами возникает и основной: сообщил ли вам „Иванов“ о спец, секторе? Если проверкой через „Иванова“ подтвердятся данные источника А/67-го, то необходимо будет развить разработку „спец. сектора“ и установить действительные связи Торгпрома в СССР».
Оказалось, что сообщения о «спецсекторе» — липа. Некоторые агенты кормились с того, что придумывали громкие истории, дабы набить себе цену.
В начале января 1931 года с Третьяковым встретился парижский резидент:
«Вчера я вернулся из своего последнего путешествия. Мои переговоры с „Ивановым“ приняли совершенно неожиданный для нас оборот, и содержание этих переговоров я не счел возможным доверить даже курьерской связи (на случай провала).
По мере возможности я постараюсь почти стенографически вам передать содержание моих с ним двух бесед, которые длились по нескольку часов.
Встретились, сели в машину и поехали. Я ему говорю:
— А мы с вами, оказывается, товарищи по несчастью.