-- А разве нельзя?
-- Вы видите, что нет.
-- Недотрога. Но, послушайте, кто же теперь из умных женщин царапается? Это устарело -- уверяю вас.
-- Да я вовсе не умная.
-- Деритесь, но, по крайней мере, не обижайте моего хорошего друга Григоровича, -- сказал, оглядывая свою руку.
-- Разве я вам хороший друг?
-- Разумеется.
-- Но мы знакомы... сколько времени мы знакомы?
Он посмотрел на часы и ответил:
-- Уже четыре дня. Нет, больше: -- четыре с половиной.
-- Немного, -- засмеялась гостья.
-- Да, конечно, если считать на эти обычные дни, то действительно немного.
-- А как надо считать? -- удивилась она.
-- Надо считать ночи тоже.
-- Вы говорите глупости.
-- Почему же я говорю глупости?
Ей захотелось поддразнивать его.
-- Вы сегодня сделались как будто ниже ростом, -- с невинным видом сказала она.
-- Ниже?
-- Или, кажется, толще. Вы просто толстяк.
Он смутился, потому что имел склонность к полноте, и это было его больным местом.
-- Это оттого, что вы видели меня во фраке, -- ответил он и быстро отвлек разговор. -- Простите, я не предложил вам чаю. Хотите чаю?
-- Нет, спасибо. Мне ведь скоро надо уйти. У нас обед. Муж будет ждать.
-- Муж -- это, конечно, обстоятельство, -- сказал безразличным тоном хозяин.
-- И очень милое обстоятельство -- могу вас уверить. Я его очень люблю.
-- Бывает. Не знаю почему, но мне правятся ваши волосы. Ну, просто нравятся.
-- Что ж тут удивительного? Красивые волосы, -- ничуть не жеманясь возразила гостья.
-- Конечно, удивительного в этом мало, -- согласился он. -- Они такого оригинального цвета и, пардон, поразительно мягки, поразительно.
-- У меня вылезли все волосы.
-- Это вы называете: вылезли?
-- О, если б вы видели меня раньше. У меня было вдвое больше волос.
Он подумал, что это говорят все женщины, но промолчал, стараясь не улыбаться. Как-то само собой случилось, что он положил свою руку на ее лоб. Она удивилась.
-- Постойте, почему вы трогаете мой лоб?
-- Я хотел посмотреть, не простужены ли вы? -- серьезно ответил он, не отнимая руки.
-- Почему я должна быть простужена? Нет, я совершенно здорова.
-- Ну да, я вижу: холодный лоб.
-- Не понимаю. -- Она все еще удивлялась. -- Возьмите же вашу руку.
-- При простуде всегда горячий лоб. Это уж правило.
-- Какой странный, -- про себя сказала она и отошла в угол.
-- Почему вы ушли?
-- Потому, что вы, должно быть, меня принимаете за другую.
-- Умоляю вас, не сердитесь.
-- Мне все равно скоро надо уйти.
-- Ах, да: обстоятельство.
-- Именно. -- Она стала натягивать свои перчатки.
-- Но мы увидимся, конечно? -- вкрадчиво спросил он.
-- Если вы будете так тревожиться о моем здоровье, то... -- не поднимай глаз сказала гостья и оборвала.
-- Я буду вести себя идеально. Серьезно.
-- Тогда... Впрочем, вы, как спирит, должны все вперед знать.
-- Я и знаю.
-- Который час? Как поздно.
-- Спасибо за подарок, -- сказал он, опять взглянув на свою оцарапанную руку.
Она удивилась:
-- Какой подарок?
-- Вот. Посмотрите, немного вспухло. Вы умеете царапать.
-- Хотя это уже устарело?
Он набрался храбрости и сказал:
-- Слушайте, поедемте вместе обедать, как добрые друзья.
-- Обстоятельство ждет, -- с некоторой насмешливостью возразила она.
-- Разве оно еще не привыкло ждать?
-- Вы хотите еще один подарок?
-- Покорно благодарю. Слишком много археологии.
-- Почему археологии? -- спросила она, поправляя прическу.
-- Устарело, старо, древность.
-- Боже мой! Сейчас же просите прощения за эту остроту.
-- На коленях, -- и он шутливо опустился около нее на колени.
Через пять минут она действительно ушла. Он не провожал ее: не позволила. Легкий запах духов остался еще в комнате и особенно ощущался в ладони правой руки.
-- Она очаровательная, -- вслух сказал он и подошел, улыбаясь сам себе, к окну.
...Седьмой мужик с длинным багром, зацепляя тачку, помог ей подняться к возам. Была видна его широкая спина в запотелой красной рубашке и дикие волосы на щеках и затылке. Лошади, полузакрывши глаза, утомленные долгими, бесконечно однообразными думами, ждали пока нагрузят кирпичи на возы. Розовая пыль маленьким красивым облаком ложилась над тяжелой баркой и людьми.
-- Очаровательна, -- повторил он и провел осторожно по оцарапанной руке, -- хотя уже не молода...
II.
Все еще стояли ясные обманные дни. Но посвежело. За сотни тысяч верст отсюда уже поднималась и шла тяжелой поступью зима. Впереди нее неслись сумрачные слепые ветры.
Он ее ждал. Из окна слабо дуло; это тоже раздражало.
Шесть мужиков разгружали барку. Слой аккуратно сложенных кирпичей стал тоньше на три ряда. Барка сделалась легче и чуть-чуть поднялась над поверхностью воды. Извилистый, хитро ломанный путь досок увеличился. Мужики углублялись, спускались ниже, упорно добираясь до самой сердцевины. Жилистые, загорелые, грязные, мускулистые, волосатые руки были обнажены по локоть и, толкая перед собою тачку, на поворотах делали одно и то же сильное, красивое, враждебное барке движение.