-- Право, у меня спешное дело. Я жду визита, -- прервал он, взглянув на часы.
-- Да, да. Я ухожу. Прощайте.
Но вместо того, чтобы идти в двери, она села и тупо смотрела в окно.
-- Когда же она уйдет? -- тоскливо думал он.
-- Вы просили вернуть ваши письма, -- проговорил он, подойдя к ящику и доставая заготовленный пакет. -- Вот они.
-- Мои письма и карточка...
-- Возьмите же себя в руки. У вас ребенок и...
-- Нет, я спокойна, -- проговорила она, -- но обещайте мне.
-- Именно?
-- Я бы не хотела встречать вас. Устройте это. -- В ее голосе звучала надежда. Казалось, она ждала, что он скажет "нет".
-- Хорошо, -- ответил он поспешно.
-- Прощайте. А если вы -- если что-нибудь случится с вами, ну, например, вы заболеете... то позвоните мне по телефону -- вы помните мой номер телефона?
Он старался ее выпроводить и быстро согласился:
-- Хорошо, хорошо. Чему вы улыбаетесь?
-- Сама себе. Если вы через месяц услышите, что я с другим, -- то не удивляйтесь: я пустая теперь. Лучше всего забудьте меня совсем. Я ненужная, выброшенная.
-- Да, -- очень холодно ответил он и проводил до двери. -- Ваша муфта.
-- Через минуту она ушла; ее тонкие руки без перчаток держали пачку исписанных, прочтенных и уже ненужных писем.
Косой ветер вместе с холодом пригнал уже клочья сумерек оттуда, где среди северных лесов тяжелой поступью шла, ломая сучья, злая зима.
Многотысячепудовая огромная барка теперь уже не казалась прочной, тяжелой, вросшей в воду. Слой аккуратно сложенных, четко обрезанных кирпичей еще понизился; вся барка поднялась над водой и похоже было, что у неприветливого чуждого берега сонно бьется ненужная скорлупа исполинского плода, оброненного ушедшим летом. Или труп гигантской рыбины, у которой выпотрошена внутренность, качается на поверхности холодной реки, уже готовящейся замереть подо льдом.
Мужики продолжали работать и кирпич за кирпичом, зерно за зерном, капля за каплей обирали, сосали, разъедали живое дело барки. Они добрались уже до самой сердцевины, и хитро изломанная сеть досок врезалась все ниже и глубже...
Он стоял у окна, смотрел и думал. Странная мысль поразила его. Он не мог от нее отделаться... Эта барка, была безмолвной свидетельницей его любви. Как недолго она длилась. Не глубока она была: всего несколько слоев кирпичей... Когда эта женщина пришла к нему в первый раз, барка была тяжелая, полная, как спелый плод, и над ней сияло осеннее золотое солнце. А теперь...
Но не только свидетельницей эта огромная барка, Бог знает для чего остановившаяся под его окнами, была почти живой участницей всего его переживания. Она разделила судьбу только что ушедшей женщины. Как мужики опустошили барку, точно так же он, молодой, сильный, наглый, незадумывающийся, опустошил сердце этой кроткой, немолодой, осенней женщины. Вот она торчит под окном и не дает забыть, напоминает... Странная драма.
Пустая тачка лежала тут же, опрокинувшись на бок. Ее черное колесо резко вычерчивалось на розовом фоне многотысячепудовой барки, которая медленно исходила кровью.
1910 г.
----------------------------------------------------
Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.