Она молчала, ярость наконец начала иссякать.
— Должно быть, ты думаешь, что я не знаком с играми твоих родителей, — сказал я уже мягче, все еще держа ее за лодыжку, — но, когда происходишь из низов, обычно хорошо это отрабатываешь. Я сказал бы, что ты куда более слепа к ним, чем я.
Тогда она тоже встала на колени, на оба, и посмотрела мне в глаза.
— Я тебя не ненавижу, — отказалась она от своих слов, звуча при этом как признающий вину ребенок. Ее руки сжимали вымокшую юбку.
— Я знаю, — мягко проговорил я. Теперь ей было трудно посмотреть мне в глаза.
Я коснулся ее лица, положил ладонь на холодную щеку. Когда она снова на меня посмотрела, уличные фонари осветили ее лицо тусклым светом. Капли дождя смешивались с ее слезами, глаза казались уставшими от той борьбы, что происходила в ее разуме. Она стала такой крошечной, будто ждала чего-то. Уменьшила всю свою жизнь.
— Ты — не мой враг, Петра, — наши губы были так близко. — Ты — моя жена.
Она порывисто подалась вперед, обвивая руками мою шею, и наши губы столкнулись. Я спрятал ее в объятиях. Я сжал в кулаки ее мокрую блузку и прижал Петру к себе так сильно, словно хотел соединиться с ней. Будто мы были двумя кусками сырой глины, слепленными вместе.
Я держал ее в руках, пока мы переводили дыхание, и положил ее голову себе на плечо, не переставая обнимать.
— Ты простудишься, если мы останемся здесь, — выдохнул я, держа ее тело так, будто она была куклой, тонкой и невесомой.
— Какая разница, я уже больная, — не знай я правды, мне показалось бы, что я слышал дрожащий смешок.
Может, тот вечер и был сплошной неудачей, но хотя бы он не был потрачен зря.
Глава 1 7
Артистка
— Так что с ней в итоге не так? — я не потрудилась посмотреть, скатывая кусочек красной глины в шар.
— Ее нужно промазать. Она не держит давление, жар откуда-то вырывается, — сказал Аркадий, покрывая куски кирпича жидким цементом. — Это ежегодная работа. Это нужно такой большой печи. Пока мы не закончим, я не смогу обжечь ни одну из новых статуй.
— Хорошо, — кивнула я так, будто отлично понимаю все подробности процесса. — Поэтому ты все время задерживаешься допоздна?
Устало усмехнувшись, он присел на лестницу отдохнуть. Вытер крепкие руки висящим на плече полотенцем. Возможно, дело было в моей ведомой гормонами женской натуре, но почему он был гораздо красивее, покрытый грязью и мокрый от пота?
— Петра?
— Мм? — моргнула я.
— Так и собираешься весь день играть с куском глины?
— А что, ты хочешь, чтобы я помогла тебе промазать печь? Ты же сам все время твердишь «Ничего тут не трогай», — я попыталась изобразить его строгий тон.
Покачав головой, он вздохнул и вернулся к работе, видимо поняв, что я была права.
В мастерской Аркадий был точно таким же, как за ее пределами — собранным, суровым и погруженным в свои задачи. Это не было жалобой, лишь признанием того, что он был таким, как есть.
В мастерской не было бардака, хотя так и могло показаться из-за обилия пыли и глины. Она была грязной, а не захламленной. В деревянных ящиках лежали разные расходные материалы, инструменты всех видов, даже разбитые сосуды, которые можно было отправить в ведро с остатками. Банки с глазурью, кисти и инструменты меньшего размера были сложены в ящиках подержанной картотеки.
— Ты волнуешься? — начала я, расплющивая глину пальцем и скатывая в подобие шара на ладони. — Насчет происков комиссара? На меня он найдет немногое помимо того, что ему уже известно благодаря близости к моему отцу.
— Волнуюсь ничуть не больше, чем раньше, — он не смотрел на меня, проводя по кирпичам заостренным шпателем. — В какой-то момент постоянные и резкие угрозы становятся бессмысленными.
— Откуда ты его знаешь? — ляпнула я, не подумав.
— В юности я был не особо законопослушным.
— А теперь, значит, ты такой?
Он иронично улыбнулся через плечо.
— А ты сегодня много шутишь. Тебе что-то подняло настроение?
— Скорее, ничего пока не вывело из себя. Продолжай со мной говорить и все вернется в норму, — я кинула свой глиняный шарик обратно в ведро с остатками.
Мгновение он смотрел на меня, будто был не уверен в том, что хочет сказать.
— Я был зол и полон ярости. Я не в полной мере осуждаю его за предыдущие наказания, — признал Аркадий, — но я вырос, по крайней мере достаточно, чтобы избавиться от опеки государства. Я оставался ребенком, которому с каждым месяцем все больше казалось, что мир его подвел. Это далеко не легко, приходится усваивать множество жестких уроков о жизни и самому разбираться с последствиями.
— То есть, он затаил злобу? Из-за ошибок юности?
Аркадий пожал плечами.
— Можно и так сказать. Я уверен, что предубеждение сыграло свою роль.
Я подошла к лестнице и оглядела результаты его труда, а потом мой взгляд начал блуждать по теперь уже казавшимся теплым глазам его статуй. Некоторые были скрыты под тканью, некоторые еще не завершены и всего несколько — закончены.
— Откуда ты берешь вдохновение? — я коснулась руки одной из женских фигур. — Ты нанимаешь натурщиц?
Он помедлил с ответом.
Живот пронзил укол, ком желчи свернулся, грозя ревностью обжечь мое сердце. Он — профессионал, напомнила себе я.
— Да, иногда, — он спустился с верха лестницы. — Хотя чаще я работаю с зарисовок. Так получается эффективнее и выгоднее финансово.
Из моей груди вырвался вздох чистого облегчения.
— Я могла бы для тебя позировать, — я посмотрела на его туфли возле моих ног и подняла взгляд, чтобы встретиться с ним глазами. — И раз уж я сегодня добрая, то даже не возьму с тебя платы.
Его губы растянулись в проблеске улыбки.
— Вот как? И чем я заслужил такую щедрость?
Я пожала плечами.
— Я на все готова, чтобы спасти голодающего художника.
— Можно было просто меня накормить.
— Как же трудно с тобой заигрывать, — я цокнула языком, глядя на него.
— Позируй для меня сейчас, — сказал он.
Мое сердце затрепетало, и я резко повернулась к Аркадию.
— Почему нет? — пожав плечами, он направился к задней части студии, где ступеньки вели в кабинет управляющего.
Когда до меня дошло сказанное, волоски на руках и шее встали дыбом, все чувства вспыхнули. Мне пришлось напомнить себе, что мы были женаты и в этом не было ничего неприличного. И что я, возможно, ханжа, хоть и работала раньше в эскорте.
Я последовала за ним, переходя на бег, чтобы догнать, потому что он уже добрался до середины лестницы.
Кажется, оставшийся от предыдущих владельцев кабинет управляющего пытались переделать в спальню.
Чердак находился высоко над первым этажом мастерской, его можно было разглядеть сквозь мутные, грязные окна. Свет был лучше, чем можно было ожидать, он почти компенсировал обилие пыли.
Должно быть, раньше он здесь жил.
Стены были кирпичные, утепленные слишком плохо даже для просто терпимого уровня. На полу лежал матрас, перед огромным круглым окном, изгибающимся от пола до потолка. В углу стоял потрепанный стул, который когда-то наверняка можно было назвать милым, не попади он в такие неосторожные руки. Одиноко стоящий стол и полки были завалены кучей разных слепков. Руки, головы, незавершенные бюсты, пара животных, и все — разных землистых оттенков глины и камня.
Здесь могло бы быть уютно, если бы не отсутствовала четвертая стена. Вместо нее были лишь мутные окна с подающимися наружу рамами, призванными впустить как можно больше воздуха, даже если это и означало переместить потоки пыли из одного места в другое.
Я полагала, что он жил в какой-то мерзкой темной дыре. Что же… освещена она была прекрасно. Но это все равно была дыра.