— На кровать, — сказал он, беря стул и блокнот с угольным карандашом.
— Кровать?
— Ну, неподвижно стоять на протяжении долгого времени куда сложнее, чем кажется, — подхватив блокнот, он отряхнул стул от пыли. — Так будет удобнее.
— Должна ли я… — я посмотрела на кровать и сжала юбки. — Нужно ли мне раздеться?
— А тебе этого хочется? — ухмыльнулся он.
Ужасный жар обжег мои уши.
— Нет.
— Тогда не надо, — он уселся на стул, закинув ногу на ногу и повернул ко мне блокнот обложкой вперед.
Я присела на угол кровати и разгладила простыни.
— Что мне делать?
— Не важно, если не будешь двигаться, — ответил он, в голосе слышались искорки веселья. — Не смотри на меня, так будет менее неловко.
Фыркнув, я повернулась в сторону, в профиль. Так мне открывался лучший вид наружу. Идеальный вариант для того, чтобы смотреть — неподвижно, но все же не настолько, чтобы выглядело неживым на рисунке.
Скрип карандаша по бумаге был успокаивающим, но из-за ожидания было сложно сидеть смирно. Все время хотелось спросить: Ты еще не закончил? Но я этого не сделала. Мне представилась редкая возможность. Он позволил мне войти в свое пространство, свое убежище. Это был новый шаг узнать его душу, его личность, все, что глубже внешности. За последнее время я много чего испортила своей болтовней. Теперь стоило научиться держать рот на замке.
— Ты отлично справляешься, — сказал он, его голос пощекотал мое ухо, пока его самого я не видела.
— Потому что меньше разговариваю?
— Я хотел сказать, что ты держишься естественно, — поправил он. — Думаю, мне не стоило ждать меньшего от балерины.
Мои плечи подались назад, поза стала испуганной.
— Правда?
— За то короткое время, что ты меня знаешь, я хоть раз хвалил попусту?
— Я была бы не прочь посмотреть, как такой оппортунист поступится принципами, — я посмотрела на него краем глаза, — особенно если ты встанешь на колени передо мной.
— Разве я уже этого не сделал? — я не могла полностью видеть его лица, но слышала в голосе лукавые нотки. Я лишь улыбнулась и продолжила смотреть на бухту.
Он перестал водить карандашом по бумаге.
— Можно посмотреть? — расслабилась я.
— Посмотришь, когда я создам по нему скульптуру.
— Так нечестно.
— Я назову ее в твою честь, ты ее не пропустишь.
— Не надо, пожалуйста, — я спрятала лицо в ладонях.
— Не бойся, это будет комплимент.
— Я тебе не верю! — я бросила в него смятой подушкой.
К моему удивлению, его улыбка оказалась искренней. Мало того, что на щеке появилась ямочка, так я еще и заметила, что его настоящая улыбка была слегка скошена влево. Родинка на его скуле приподнялась, когда он ухмыльнулся, лицо скривилось от истинной, неподдельной эмоции.
Я могла бы привыкнуть к его мягкому, как сейчас, а не безразличному, будто камень, с которым он работал, лицу. Казалось, что от нашего мелкого, беглого взаимодействия приоткрылся целый мир.
Я по нему изголодалась, и на самом деле, в возникшей между нами прохладе была моя вина.
Всего крохотный кусочек мог насытить меня до тех пор, как он предложит другой.
Глава 1 8
Артистка
От дремоты слипались глаза и было сложно сосредоточиться. Чашка покачнулась у меня в ладони, крохотная капелька чая Ассам упала на лежащую на коленях салфетку. Каждая волна ряби на его сияющей поверхности вызывала новый позыв головокружения, дышать становилось сложнее, чем прежде. Голоса вокруг меня превратились в бормотание, потом в слова, и наконец, в мое имя.
— Петронилла, — Лорелея накрыла мою руку ладонью.
Моя подруга и остальные, не такие близкие приятели, смотрели на меня со всех концов стола в чайной комнате.
Я посмотрела на Лорелею и пнула ее под столом по ноге, чтобы она посвятила меня в происходящее.
Она взглянула в ответ, подняв тонкую темную бровь.
— Должно быть, ты устала. Полагаю, мы должны винить за это мистера Каменева, — подмигнула она.
Девушки вокруг нас взорвались тихими перешептываниями, напоминавшими мышиную возню. Мне пришлось напомнить себе, что это я здесь взрослая, а они — еще девочки.
— Да, на отдых времени маловато, — я поставила подрагивающую чашку на блюдце, пока не наделала больше чайных пятен.
Голубые рисунки на чашке подходили к остальным деталям интерьера чайной комнаты Голубая Луна, знаменитой цветами вистерии, что украшали ее фасад снаружи и стены внутри. Лианы фиолетовых цветов нависали над нами, будто прислушиваясь к болтовне. Из величественных окон были видны ветки, покачивающиеся на ветру.
Гости в чайной комнате наряженные в белое с яркими оттенками, тоже походили на цветы. Ароматы их духов смешивались друг с другом и с запахом цветов. Будь чайная хоть немного меньше, можно было бы задохнуться.
— В каком это смысле ты не вернешься в труппу? — спросила Хелен. Она была гордой, юной и яркой, как пламя, в которое добавили дров. Я много раз видела ее на репетициях и прослушиваниях. Когда я впервые с ней встретилась, ей едва исполнилось пятнадцать. Время — вор, но с ней оно было щедрым.
— Нет, я завершила карьеру, — ответила я, обратив внимание на небольшие закуски, расставленные на столе. Я взяла себе кусочек дрожащими пальцами.
Девушка лукаво улыбнулась, увидев мой жест.
— Ясно.
Не смотря на окружающий нас гомон голосов приятельниц, ее слова застали меня врасплох посередине укуса и заставили отложить закуску вовсе. Я посмотрела на Лорелею, которая притворялась, что полностью занята чаем, хоть я и знала, что она все слышала. Я снова пнула ее под столом, но она не обратила на это никакого внимания.
Возможно, я и правда переросла этот круг больше, чем в одном смысле.
— То, что Петра закончила карьеру дало тебе единственный шанс просмотреться в Сильфиду, — тон Лорелеи был игривым, но она говорила серьезно. — Я бы благодарила ее за такую возможность. Иначе ты бы навечно застряла в задних рядах в партии дерева, даже не феи.
— Говоришь так, будто сама не гонишься за этой ролью. Продолжишь работать ногами как мужик и тебе дадут партию Гурна.
— Прошу прощения, — я прочистила горло, извинившись за то, что встаю из-за стола и отправилась в дамскую комнату.
Пока я шла, свет из высоких окон здания подрагивал, как сломанный экран в кинотеатре. Люди смотрели на меня или в другую сторону? Я дышала глубоко и ровно, напоминая себе, что все вокруг не следили за мной, как я себе это внушала. От приступов тревоги я становилась параноиком.
Дамская комната чайной была выполнена в зеленых тонах. Холодный фарфор под моими руками и шипение в кране были единственными вещами, что заземляли меня. Комната не вращалась, но совершенно точно подрагивала. Ничего не могло остановить дрожь, мое тело тряслось, как бы я не старалась его остановить.
Из зеркала на меня смотрело бледное лицо с призраками теней, отбрасываемыми газовыми светильниками возле раковин. Эти тени окружали мои глаза и лицо с боков, придавая мне вид трупа, будто вышедшего из какой-то мультипликационной версии моих глубочайших чувств.
Перед глазами промелькнули образы холодных металлических плит. Мое лицо, плиты, лицо Винсента, и все эти жуткие на вид инструменты.
Кажется, меня вырвет.
Холодная вода выплеснулась на мои туфли, пропитала чулки.
Я уставилась на переполненную раковину, прежде чем потянулась, чтобы выключить воду. Вся передняя часть платья промокла.
Теперь зеркало показывало правду, всего лишь болезненную девушку в зеленой дамской комнате.
Воздух в аптеке обжег мне ноздри, тонкие запахи просочились глубже, хоть я уже и чувствовала их привкус в основании горла. Травы и специи землистых цветов были грудами выложены вдоль стен, почти столь же впечатляющие, как панели из старинного дерева, которыми было украшено помещение.