Небольшим инструментом я провел поперек ее грудины, растянув линию дальше, к одной из грудей. У меня не получалось вспомнить точного рисунка. Кажется, мне предстояло узнать еще очень многое, прежде чем я смогу верным образом воплотить ее в жизнь.
Этот порыв вдохновения отличался от других. Он опустошал меня, изводил, подобно одержимости, пока я не прожил его целиком, пока не был удовлетворен. Словно я увидел ее тело, и с того момента мое воображение содрогалось в лихорадке. Я сходил с ума от желания вернуться к работе. Но когда я вернулся в мастерскую, оказалось, что все, что я создавал блекло в сравнении с образами в моей голове.
Вдохновение мимолетно. Оно шатко и имеет свойство ускользать. Никто не знает, когда оно появится и исчезнет, но оно мучило мой разум, как самая опасная из болезней. Та, что заставляет трястись в лихорадке так, что не знаешь, куда от нее деться.
Я провел пальцем по ее щеке. Пленка из глины у меня на ладонях и предплечьях уже начала засыхать и трескаться, стягивая кожу.
Землистый аромат моего творения щекотал ноздри. Я коснулся ее губ, желая, чтобы они были теплыми, мягкими.
Я наклонился ближе, наполовину желая, чтобы неживая скульптура пошевелилась. Одной рукой я держал ее за талию, другой — за голову. Глина была мокрой, но все еще податливой под моими ладонями. Была своя ирония в том, что каждый раз, когда мы были рядом, мне хотелось сжать жену в руках, не знаю, от гнева ли, отчаяния или собственнических чувств.
Я коснулся губами солоноватой глины, осторожно, чтобы не повредить ее форму. Мне хотелось, чтобы эти губы были живыми, но, как и в случае со статуей, мне казалось, что я смогу хоть что-то донести, не причинив ей вреда, не толкнув ее в омут чувств, зреющих внутри.
Мои губы дрогнули, когда я провел ладонью по ее талии, бездумно поглаживая изгибы ее бедер, отвлекшись на воспоминания о ней и фигуре передо мной. Я взял пригоршню раствора из ведра, чтобы промазать этот участок, осторожно придавая глине форму, которую помнил, принадлежавшую телу, которое я жаждал познать.
Сколь жалким было желание увековечить ее в виде статуи, хотя я видел лишь ее части. Она никогда не показывала себя целиком, никогда не была полностью моей.
Раствор стекал между ее ног, и я погладил ее там.
Может, я смог бы ваять ее по памяти, какой бы ограниченной она не была. Раствор ничем не отличался от влаги, покрывавшей ее, когда я лишь слегка ее попробовал.
Я медленно вдавил пальцы в глину между ее уже оформленных бедер. Несмотря на то, что статуя не была живой, это казалось грязным, недопустимым.
Влажная глина казалась похожей, но не совсем такой. Я выгнул пальцы вверх, вынимая часть материала. Какое извращение.
Другая моя рука дрожала, когда я стягивал вниз свои брюки.
В одной ладони я держал свой член, другая была погружена в отверстие между ее ног. Я закрыл глаза.
Я снова представил ее лежащей на столе, окутанную теплым светом свечей. Ее кожа горела и покрывалась румянцем, пока я смотрел на нее, предоставленную моим желаниям. Что было бы, продолжи я дальше? Если бы она не ушла? Она бы позволила мне взять ее тогда? Ее было так сложно соблазнять, когда ее разъедала неуверенность. Что бы она сделала, если бы не сдерживалась? Что бы мы сделали?
Я развел погруженные в нее пальцы. Она вздрогнула. Я коснулся членом входа, дразня ее, размазывая влагу. Уверен, она прикусила бы губу или щеку в зависимости от того, была ли возбуждена или старалась не показать мне, насколько ей это нравится.
Я вошел внутрь… глина казалась слегка холодноватой, немного неприятной. Когда я проскользнул глубже, материал смялся, сильно сжимая меня со всех сторон. Положив руку на стол возле нее, я начал двигаться.
«Да… Аркадий», сказала бы она. Она бы обняла меня? Прикоснулась ко мне?
Я толкался вперед, скользкая глина заставляла меня содрогаться. Ее руки сминали бы мою рубашку или скатерть, а может, вцепились бы мне в горло.
Она бы просила о большем? Или кричала, требуя остановиться?
Эта мысль заставила меня двигаться жестче, чуть быстрее. Мое тело горело так, что жар прогонял прочь прохладу. Мне было так мягко. Я погрузил пальцы в изгибы на ее бедрах, сдавил ее бока. Из-за влажности было так легко двигаться, сжимать ее. Я представил, как тяну, как вцепляюсь в ее кожу, разрушаю ее в своих объятиях, ломаю ее, заставляя раскрыться и поглощаю на ужин.
Я потянулся вверх и рвал ее живот ногтями, пробираясь под ребра, пока не нашел ее содрогающееся перед смертью сердце. Я раздавил его в кулаке.
Я кончил.
Открыв глаза, я увидел на столе смятую глину, почувствовал, как пульсирует член. То, что раньше было скульптурой, лежало передо мной, уничтоженное.
Погладив ее лицо, я сдавил его, пока материал не начал просачиваться между моих пальцев. Полагаю, я бы все равно начал сначала, не важно, что я только что сделал.
— Милая Петронилла, — тяжело вздохнул я, — как же мне сделать тебя своей, не повергнув в прах?
Глава 2 0
Артистка
В моих ушах звенело так, будто кто-то рядом со мной выстрелил из пистолета, а руки тряслись настолько сильно, что можно было бы предположить, что именно это и произошло. Я едва слышала, как позади меня закрылась дверь, словно я плыла сквозь собственные мысли, забыв даже снять обувь при входе и уронив сумку. Цепочка позвякивала у меня на бедре.
Мне с трудом удалось заметить собственного мужа, спокойно читавшего в углу гостиной.
— О, — пробормотал он. — Я решил, что ты у себя в комнате, — он даже не потрудился оторвать взгляда от книги и осторожно перевернул страницу. На его носу балансировали тонкие очки.
— Ты знал бы правду, если бы удосужился пойти посмотреть, — закричала я, швырнув в него сумку. — Эгоистичный ты нарцисс!
Он не успел среагировать, и она ударила его по голове сбоку. Он резко вскочил, но я была уже на середине лестницы. Его шаги грохотали позади, и я поняла, что было поздно, я бежала недостаточно быстро.
Когда я добралась до своей комнаты, дверь врезалась в стену позади меня, и полный ярости Аркадий схватил меня за руку, притягивая к себе. Его ноздри раздувались, и могу поклясться, из них шел пар, как у быка. Его лицо слегка покраснело, не знаю, от гнева или от удара.
— Что? Теперь ты меня видишь? Наконец понял, что я не какой-то там призрак, сквозь которого можно просто пройти? Мне нужно устраивать истерики, чтобы ты прекратил быть таким безразличным?
— Ты злишься не на меня, — спокойно сказал он, но по глазам я поняла, что исчерпала его терпение.
— А на кого же еще?
— Ну, я надеялся, что об этом ты мне расскажешь, — процедил он сквозь стиснутые зубы, расслабляя хватку на моем запястье.
Слезы обожгли глаза, горло пересохло так, что начало хрипеть.
— Я хочу вцепиться в кого-нибудь зубами. Так, чтобы кровь пошла! Чтобы она все здесь затопила и залила стены! Только тогда меня начнут воспринимать серьезно, — я отдернула от него руку и подошла к стоящему в ногах кровати сундуку, со злостью расстегивая пуговицы и пряжки, державшие меня в плену.
— Если ты так сделаешь, тебя сочтут серьезно больной.
— Лучше так, чем совсем никак!
— Петра, что тебя разозлило?
— Было бы проще, если бы ты спросил, что меня не злило!
— Тогда начни с этого.
— Булочки. Они никогда не разочаровывают.
Рука скользнула по моей талии сзади обхватила поперек тела, заставляя прекратить рыться в вещах.
Потом вторая рука обняла меня и прижала к крепкой груди.
Меня окутал запах его одеколона. Сейчас, когда я была перевозбуждена, он казался сильнее. Его дыхание пощекотало кожу на моей шее, следом он накрыл ее губами. Я смотрела, как его большой палец скользит по ткани моей блузки, как вдруг на ней появились мокрые пятна. Слезы капали одна за другой, пока я внезапно не осознала, что они были моими. Моими слезами. От такого легкого прикосновения все во мне затрещало, как лед, в который налили щедрую порцию алкоголя.