— Это одно и то же, моя милая зверушка, — вздохнула она. — Тебе стоит об этом узнать, — она повернулась ко мне с газетой в руках.
Она бросила ее мне в ладони. Дурацкий кусок бумаги. Просто кучка целлюлозы и чернил. Она должна быть столь же незначительной, как хлопья пепла, вылетающие из костра.
Так почему я чувствовала к ней презрение?
Заголовок гласил:
БЫВШУЮ МИСС ДЕ ВИЛЛЕР ЗАПОЛУЧИЛ МОЛОДОЙ И ПЕРСПЕКТИВНЫЙ ХУДОЖНИК ИЗ НЬЮ-ЙОРКА. ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ДЕТАЛИ — В НАШЕЙ СТАТЬЕ.
Это было лишь начало. Ниже была статья с моим портретом и подробным изображением белья, надетого мной на свадьбу.
В тексте обсуждались его ткань и крой, даже косточки в моем корсете. И все это сделано абсолютно без моего согласия.
Я могла лишь таращиться на мать, раскрыв рот. Я действительно потеряла дар речи и думала лишь о том, как воплотить множество злых мыслей в ее адрес.
— Ты думала, что я позволю тебе выйти замуж столь беспечно и не извлеку никакой выгоды? — рассмеялась она, окидывая меня взглядом сверху донизу. — Ты должна радоваться. Весь город узнает твое имя.
— Из-за одной статьи?
— Нет, моя дорогая отшельница, — она прошло мимо, сжав мое плечо, — но, если газета называет тебя скандально известной, люди в это верят, считая тебя новой знаменитостью. С чего писать ни о ком? Твое имя будет мелькать все чаще, и тебя запомнят. Сегодня ты — заголовок в газете. Завтра ты станешь легендой. На то, чтобы создать известный образ, нужно время. Ты больше не читаешь таблоиды? Самое время начать.
Я смяла газету в кулаке, стряхнула с плеча руку матери. Мне больше нечего было сказать ей. Ничего такого, что сочеталось бы с моими руками, сжимающими ее горло.
Глава 2 1
Художник
Все, что я мог сказать о дне — он был продуктивным. То, что я терял счет времени в мастерской чаще, чем где бы то ни было, не было тайной, но в этот раз я и представить себе не мог, что уже так поздно.
Наш дом в городе выглядел странно по сравнению с соседними. Из большинства из них сквозь шторы осторожно просачивался свет и доносились разговоры скрытых от глаз компаний, но в доме Петрониллы царила тьма. Лишь один робкий огонек горел на первом этаже, а все остальное здание казалось совершенно пустым, зловеще лишенным признаков жизни.
Когда я открыл входную дверь, меня встретило тихое пение граммофона. Классическая музыка, русский композитор. Она сидела в углу гостиной, подтянув колени к груди и что-то писала в дневнике. В этот момент она выглядела воистину нежной, уязвимой, без следов агрессивного существа, что иногда из нее вырывалось.
Она ни о чем не спросила, когда я вошел в дом. Это приносило облегчение, но вместе с тем и тревогу.
— Петронилла?
Ее взгляд слегка оторвался от бумаги и тут же вернулся обратно. Она даже не потрудилась поднять головы.
— Не будь такой, — я цокнул языком, снимая с плеч сумку и пальто, и кладя их на пустой стул у входа. — Что-то не так.
— А когда что-то было так?
— Какой пессимизм, — я встал, положив руки в карманы, перед сжавшейся девушкой.
Она продолжила писать, но все было на французском и не слишком помогало разобраться в причинах ее состояния.
— Я могу что-то сделать? — предложил я.
— Нет.
— Ты чего-то хочешь, иначе бы не дулась.
— Я хочу многих вещей.
— Назови одну.
Она захлопнула дневник.
— Я хочу не быть отвратительной.
— Отвратительной? Это ты про свое поведение в последнее время? — поддразнил я, но тут же заметил, как резко дернулись ее губы, и что свет мерцал на влажных дорожках на ее лице — слезах.
— А с чего еще моему мужу меня избегать до тех пор, пока он не оказывается вынужден со мной поговорить.
— Разве это так?
— Ты меня дразнишь. Постоянно. Подталкиваешь. Притворяешься заинтересованным, а потом оставляешь с протянутой рукой и не даешь ни крошки.
— О чем ты?
Она заговорила громче.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я!
— Клянусь, нет.
— Фрукты, прикосновения, внимание… — она сглотнула. — Ты даже не можешь пойти до конца!
— Я вижу, как тебе нравятся мои попытки.
— Чтоб тебе было известно, ты — омерзительный развратник! — она вскочила с места, но я перехватил ее запястья.
— Развратник?
— Отпусти.
— Откуда ты это взяла?
— Ниоткуда. Это все твоя вина! Ты невыносимо дразнишь меня!
— Петра, — я вгляделся в ее лицо в поисках признаков того, что она пьяна, но рядом не было ни вина, ни бокалов. Она опьянела от собственного страха, вызванного фантазиями. — Объясни мне, — я говорил спокойно, — почему ты считаешь, что ты мне отвратительна?
— Потому что ты не…
— Не что? Скажи.
— В нашу брачную ночь…
— Ты была пьяна.
— И когда мы были прямо здесь, на диване…
— Ты была едва в себе.
— Но фрукты…
— Петра! — крикнул я, слегка встряхивая ее у себя в руках. — Ты даже не могла сказать мне, чего хочешь. С чего мне было думать, что тебе хочется чего-то большего?
Я видел, как сжималось ее горло и вновь начинали дрожать губы. Будто ее душили слова, те, что она желала произнести, но снова проглатывала.
— Когда я приближаюсь к тебе, твои мысли будто скрыты в тени. Как я должен угадать, что тебе от меня нужно, если ты даже не подпускаешь меня к себе?
— Я просто… — ее голос стих.
— Не знаю, как все было раньше, и ты не обязана мне говорить, но не путай меня с жалкими, скользкими кусками мяса, с которыми ты была до этого.
Она лишь смотрела в одну точку на диване.
Я взял ее за подбородок и заставил посмотреть на меня.
— Прекрати так поступать с собой. Хоть я и думаю, что ты не готова, позволять тебе считать себя кем-то отвратительным было бы нечестно по отношению к тебе.
Я никогда не смогу забыть, как она тогда на меня посмотрела. Я никогда не видел ее такой голодной. Поглощающей все, что я произносил, чтобы потребовать большего, когда слова иссякли.
Она умолкла на мгновение, но так я понял, что она успокаивалась. Я старался вобрать в себя все, от того, как нагревалась ее кожа под моими руками до расширившихся зрачков, грозящих затянуть меня в темную бездну ее карих глаз.
— Сейчас тебе кажется, что я в своем уме? — она подалась вперед. — Достаточно в сознании? — она встала на цыпочки, чтобы сократить расстояние между нами. Так медленно, словно боялась, что я сбегу. — Трезвая, как тебе нравится?
Ее губы едва коснулись моих, приглашая, но не делая первого шага. Они были мягкими и розовыми, как свежий мармелад, и возможно, были такими же на вкус. Я должен был сам узнать.
Я нежно поцеловал ее, закрыв глаза, чтобы как следует все прочувствовать. Моя ладонь скользнула от ее подбородка к щеке и на голову, пальцы запутались в тонком шелке волос.
Ее стон был таким тихим, что у меня сжалось сердце.
Ее ночное платье было шелковым, таким тонким, что я чувствовал рукой жар ее тела, от которого мне хотелось сжать ее еще сильнее, будто она растает и просочится сквозь мои пальцы.
Я поймал себя на том, что снова представляю ее тело, лежащее на столе. Я не мог припомнить точного расположения ее родинок, только то, что их узоры были красивыми. Они были цвета песка или более глубокого оттенка земли? От этого мне еще больше хотелось снова на нее посмотреть. Одним глазком. Чтобы запомнить. Один взгляд, чтобы я мог держаться дальше.
Ее губы оторвались от моих и нежно скользнули по моей шее, слегка посасывая кожу.
Я закрыл глаза и запрокинул голову, пока позволял ей это.
Мне хотелось, чтобы она была подо мной, на мне, обхватывала меня. Мне было нужно, чтобы ее ногти разорвали мою кожу и вытащили внутренности наружу. Ее груди, прижимающиеся ко мне, заставляли меня желать сжать их, схватить ее и раскрошить кости в объятиях.