Глава 2 5
Художник
В обычные дни затхлый, стоялый воздух дома наполнялся запахами дерева и пыли. Сегодня он был пропитан тонкими нотками розмарина, ароматом медленно кипящего бульона и нежного мяса, отходящего от костей.
Петронилла позволила мне наблюдать за тем, как она готовит, что было изменением привычного ритма.
Я понял, как сильно ей это нравится. У нее были ножи ручной работы, и она разделывала мясо, как профессионал. Это был самый обычный кусок вырезки, но пах он так чудесно, что я поверил в превосходство ее кулинарных навыков.
На ней была домашняя одежда с повязанным поверх чистым фартуком, рукава закатаны до локтей, а волосы заплетены в тугую косу.
Возле ее бедра позвякивала связка серебряных цепочек — по ней можно было сделать вывод о том, что эта женщина управляет собственным домом. Каждая цепочка вела к отдельному небольшому предмету. Там было несколько крошечных ножниц, катушка ниток, пузырек с духами и пара латунных ключей.
Она отрезала еще кусок мяса, нож прошел сквозь самую толстую часть, вскрывая слой жира и хрящей, отделяя обрезки, которые на вид ей не понравились. Тщательно подготовив срез, она уложила его в большую кастрюлю и оставила готовиться.
Мне стоило раньше догадаться, как серьезно она относиться к этому увлечению. Оформление и постройка ее дома давно устарели, но готовила она на плите от Ричмонда, модели этого года. Кухня и принадлежности в ней были самыми современными предметами в доме.
— Не думаю, что смогу ждать до обеда целых четыре часа, — пожаловался я, прислоняясь к кухонному столу, пока она наводила порядок.
— Уверена, ты справишься, — она покачала головой, стоя спиной ко мне. Я был уверен, что она закатила глаза.
— Ты знаешь, как обращаться с мясом.
— Я много тренировалась.
— С кем? — пошутил я.
— Мой дедушка был мясником, и его отец был мясником, а отец его отца был…
— Мясником? — перебил я.
— Нет, сапожником.
— О, — пробормотал я себе под нос.
Она вытерла руки о фартук и обернулась, оперевшись на шкаф, чтобы на меня посмотреть. Взяв один из ножей, она тщательно вытерла его от всех оставшихся кусочков мяса.
— Ни за что не догадался бы, что ты любишь готовить, — я внимательно ее разглядывал. — А получается, ты самодостаточная.
— Разве что со злости, — признала она, покачивая теперь уже чистым ножом. — Мне хочется думать, что если родители и их состояние внезапно исчезнут, то в моих попытках выжить ничего не изменится.
— Говоришь так, будто не росла с серебряной ложкой во рту и большим наследством.
— Обстоятельства жизни меняются быстро, — ее взгляд метнулся ко мне. — Некоторые люди так полагаются на воспитание, что перестают понимать, как живут обычные люди.
— И поэтому ты готовишь? — я нахмурился от такой драматичности.
Она продолжала смотреть на меня без какого-либо веселья.
— Я учусь. Если не адаптироваться, можно умереть. Стороны жизни, которые ты не уважаешь, убивают.
— Полагаю, так и есть, — я подошел, оттолкнувшись от стола. — Я бы не возражал получить от тебя пару уроков.
— С чего ты решил, что я хочу тебя чему-то учить? — она выгнула бровь и повернула нож кончиком ко мне, острие покачивалось между нами.
— Мне казалось, что у меня получилось научить тебя паре вещей за то короткое время, что мы вместе. Урок за урок? — предложил я, подняв руку к ее и повернув нож кончиком вверх. Куда угодно, только бы подальше от моей груди.
— Кто сказал, что твои уроки того стоили?
— Разве ты не возвращаешься, прося о большем? — я склонил голову, не в силах сдержать улыбки. — Или тебе просто хочется посмотреть, как я умоляю?
Я скользнул ладонью с ее запястья к пальцам, забирая нож.
Она не сопротивлялась и не возражала. Возможно, это была проверка, и любопытство брало над ней верх. Огонь в ее взгляде сказал мне все, что я хотел узнать.
— Ты часто точишь ножи?
— Да, достаточно.
— Правда? — я опустил его к лямке ее фартука и разрезал ее. Петра вздрогнула, завязка соскользнула, и передняя часть ткани загнулась. — Кажется, ты не солгала.
— С чего бы мне лгать?
— Не знаю, Петронилла, я и представить себе не могу причину, по которой ты бы мне врала, — я подцепил острием другую лямку, разрезал и ее тоже.
— Конечно, я не лгу, — прошептала она, вцепляясь руками в стол, напоминая мне о том, что я хозяин положения.
Я потянулся за ее спину так, что наши лица приблизились, взял абрикос и поднял его к нашим губам.
— Клянешься? — шепотом спросил я.
Я слышал, как она дышит. Представлял, как бешено колотится ее сердце, будто лапки кролика ударяют по застывшей земле.
Ее полные испуга глаза потемнели, и она оттолкнула фрукт.
— Даю тебе слово, клянусь.
— Тогда давай заключим соглашение? — предложил я и поднес нож к ее левой груди, острый кончик уперся в шелковую блузку.
Она подалась вперед, и он прижался к ткани, на которой начало расплываться крохотное красное пятнышко.
Я двинул ножом раз и другой.
— Если ты предашь меня, нож не вонзится тебе в спину, он окажется здесь, — я коснулся середины прорезанного креста. — Не важно, насколько я жесток, я буду честен.
Она взяла мою руку в свою и повернула нож к моей груди, сделала им единственный небольшой надрез.
— Не будет никаких сомнений в том, куда попадет моя пуля или нож.
Поблескивающий красным нож снова оказался между нами, острием в потолок.
— Значит, договорились.
— В этом мы всегда понимали друг друга, — усмехнулась она и потянулась вверх. Я думал, она меня поцелует. Но она жаждала кое-чего другого. Ее язык скользнул по плоской стороне ножа, наша красная кровь окрасила ее губы.
От нее было легко прийти в восторг. На первый взгляд она казалась чистым ангелом, но на самом деле была скрытной, многие ее стороны оставались неизвестными, она была тайной, которую нужно было познать. Но она точно не была покорной, и это было то ли очень хорошо, то ли слишком плохо для моих демонов, которых так и тянуло с ней поиграть.
Я бросил нож, и наши губы столкнулись еще до того, как мы услышали звон стали о плитку. Я усадил ее на столешницу, ее ноги обхватили мою талию. Вкус крови был отвратительным, странным, первобытным. Я почувствовал какую-то особую свободу, какое-то насыщение, когда сжал пальцами ее бока, а ее ногти впились в мою спину.
Она потянула за мою рубашку, разрывая ее, открывая свежие порезы. Провела по ним языком, и жжение утихло, когда она меня укусила.
Я схватил ее за волосы, оттянул голову вбок и укусил в ответ. Она пахла, как десерт, как выпечка на витрине пекарни, соблазняющая прохожего, как изысканный деликатес. Ее кожа была гладкой, как крем, и я жаждал впиться в нее зубами.
Это было бы так легко.
Нет.
Так легко разорвать ее на куски. Если бы я укусил ее изо всех сил, думаю, я пробил бы ее насквозь.
Прекрати.
Ее ногти скользили по моей коже. Срывавшиеся с мягких губ стоны звучали у меня в ухе, ноги сжимали меня так, что я был готов остаться в их ловушке навсегда. Она опьяняла меня, поглощала целиком.
Я остановился. Против своей воли, но остановился. Выровнялся. Заставил себя успокоиться, пока еще мог что-то контролировать.
— Аркадий? — это ее голос дрожал или у меня кружилась голова?
Я оторвался от ее шеи и посмотрел в лицо, держа ее трясущимися руками.
— Я… — я покачал головой, не зная, что сказать. Услышала бы она меня? Или использовала это против меня, если бы все узнала?
Она подняла руку к моей щеке, тонкие пальцы скользнули по коже.
— Ты в порядке?
— Нет.
Кивнув, она провела ногтями по коже у меня на голове, давая мне возможность собраться с мыслями и не требуя объяснений.
— Ты голоден? — спросила она, перебирая мои волосы.
Я снова опустил голову ей на плечо и закрыл глаза. Я чувствовал, как напряжение тает, как жир на мясе, которое она готовила. Впервые лихорадочная жажда разрушения утихла вообще без постороннего вмешательства.