Она вскрикнула, задыхаясь. Спиной она прижималась к моей груди, и я чувствовал каждый ее вздох.
— Важно контролировать дыхание, — я подхватил зубами мочку ее уха и слегка прикусил, поглаживая пальцами ее влажный от предвкушения вход.
Сам вид того, как веревки натирали ее кожу, которая становилась от этого розовой… Я должен был последовать собственному совету и начать дышать. Эта практика была не для меня.
— Приятно быть облаченной в собственную вину?
— Я… не понимаю, о чем ты, — ответила она.
— Ты определенно сделала что-то плохое, раз вот так связана, — пробормотал я ей в шею. — Что за грех ты совершила, что заслужила это?
— Не знаю…
— Указывают ли узлы на твои прегрешения?
— Нет! — всхлипнула она.
Я остановился, встревоженный ее голосом.
— Абрикос! Хватит! — крикнула она.
Стоило слову прозвучать, и я потянул на последний узел, скорее его развязывая, и усадил ее себе на колени, распутывая остальные.
Ее лицо было залито слезами, нос и глаза покраснели от эмоций.
— Прости меня, — прошептал я, бросая веревки на пол.
Она обняла меня за шею, почти не давая дышать от объятий. Ее трясло, не переставая. Мое сердце колотилось быстро и сильно. Я осторожно обхватил ее руками. Гладил ее по спине, готовый быть рядом столько, сколько нужно.
— Прости меня, — повторил я, целуя ее в висок и перебирая волосы. — Ты очень хорошо справилась. Я тобой горжусь, — я приподнял ее подбородок. — Посмотри на меня.
Она сморгнула слезы, дыхание ее успокаивалось, хотя паника еще ощущалась.
— В следующий раз я буду готова. Я смогу.
— Если тебе не понравилось, то ты не должна. Мы не обязаны это делать, — заверил я ее, вытирая со щек остатки слез.
Она быстро замотала головой.
— Нет, я… мне понравилось. Я просто… просто запаниковала. Прости.
— Не извиняйся. Будет следующий раз, и я буду заботиться о тебе, даже если ты снова меня остановишь.
— Я хочу… попытаться снова. Не сейчас, но может, в другое время? — предложила она.
— Если тебе этого хочется.
Я поцеловал ее в лоб и прижал к груди, обнимая обеими руками, и удобно положил подбородок на ее макушку. Пальцами я нежно поглаживал ее по лодыжке, играя с подолом ее юбки.
— Знаешь, я очень тобой горжусь.
— Чем именно? — рассмеялась она, слегка всхлипнув.
— Ты учишься отстаивать границы.
— Я только сказала «абрикос», — пробормотала она. — Ты видишь в этом больше, чем есть на самом деле.
— Не важно, говоришь ли ты «абрикос» или определяешь в договоре стоимость того, что ты будешь или не будешь делать. Это то, чего ты не делала раньше. И за это я горжусь тобой.
Она издала тихий смешок, возможно, слишком уставшая, чтобы спорить. Для меня было важно лишь то, что она знала, что я ее понимаю.
Глава 2 8
Артистка
Когда я спускалась на первый этаж, неся в себе всю тяжесть собственного сердца, стены вокруг вращались и двигались. Прошлый вечер был предостережением, вселенная напомнила мне, что я похожа на пьяницу, что подошел слишком близко к кромке воды.
Гостиная была пуста, не считая бардака и пыли. Казалось, стоит мне прибрать одну часть, как другая тут же становилась захламленнее остальных. Мой личный Сизифов труд.
Я потянулась к бедру.
Цепочка исчезла.
Сражаясь с головокружением, я поднялась обратно вверх по лестнице, придержавшись за перила, когда споткнулась.
Я открыла ящик тумбочки возле кровати, и лежащие в нем мелочи зазвенели, пока я их перебирала. Прошла минута отчаянных поисков, хотя я уже знала, что их там нет. Ключи пропали.
— Черт. Черт! — выругалась я, горло сжалось от тревоги, и вот я уже снова неслась вниз по ступенькам.
Я стащила с дивана подушки и валики разных форм. В них не нашлось ничего кроме нескольких монет и крошек, и я распласталась на полу, вглядываясь в очертания клубов пыли и пары мертвых насекомых.
Я села на пол, вцепившись пальцами в волосы.
Медленно, я поднялась на дрожащие ноги, ослабевшая после приступа паники, на который явно потратила больше сил, чем мое бедное тело располагало на этот день.
— Пожалуйста, — выдохнула я, глядя в потолок и молясь, глядя на трещины в штукатурке. — Прошу, пусть все будет не так.
Сделав несколько ровных шагов, я остановилась в коридоре, глядя на входную дверь. Пока я шла к ней, некоторые детали вселяли в меня надежду. Ковровую дорожку никто не трогал, половица под ней скрипела, как и раньше, сломанная.
Висячий замок на двери был на месте, по-прежнему закрытый и без признаков вскрытия.
Сумка и пальто Аркадия висели на вешалке, а я и представить себе не могла, чтобы он надолго с ними расстался. Он скоро вернется.
Я успокаивала себя тем, что раз все это так, то значит, все в порядке.
Массируя затекшими пальцами основание разболевшейся шеи, я по привычке отправилась на кухню. Ничего необычного не происходило, у меня всего лишь разыгралось воображение.
Потом я увидела их на рабочем столе.
Ключи, вместе с цепочкой.
Я вздохнула от глубочайшего облегчения и принялась перебирать пальцами тонкие цепочки, опираясь локтями на столешницу. Я с силой сжимала каждый ключ, напоминая себе, что они здесь и все хорошо.
Теперь, когда цепочка была снова у моего бедра, можно было снова начинать разбирать гору подержанных вещей, которые мне щедро отдала сестра. Я не могла даже представить себе, как наведу порядок в доме. Возможно, сегодня я займусь коробкой с мелочами.
Сев за стол, я притянула ее ближе к себе. Она не была чересчур тяжелой, и кажется, внутри лежали какие-то бумаги. Я поклялась себе, что, если там окажутся старые квитанции об уплате налогов, мне придется поговорить с ней о том, чтобы они сами выбрасывали мусор, а не отвозили его ко мне.
Я сняла крышку с коробки, и когда она наконец поддалась, в воздух взмыло облачко пыли. Хорошая новость была в том, что там был не старый хлам.
Сначала я вытащила пачку фотографий нашего старого дома во Франции. В углу было нацарапано: Турнон-сюр-Рон, ‘87. Виды Нью-Йорка были великолепны, но ничего не могло сравниться с югом Франции.
Вдоль улиц тянулись каменные дома, высокие, заросшие травой холмы возвышались прямо за границами городской площади. Была либо весна, либо лето, точнее было сложно сказать, лишь судя по свету и зданиям.
На другой фотографии был фруктовый сад, снятый с вершины холма. Прямо за деревьями виднелась река. Судя по тому, что кто-то собирал абрикосы, был конец июня.
И еще одна, на которой были люди.
Мужчина и женщина, выглядевшие как более мягкие версии моего отца и матери. У отца не было ни жестко накрахмаленного воротничка, ни морщин под глазами. Мать стояла, расправив плечи, одетая в легкое платье. Из ее небрежной прически выбивалось несколько прядей. Рядом друг возле друга стояли мои сестры.
Я тоже должна была быть на снимке, но меня не было. Единственным другим человеком была высокая женщина, чуть старше моей матери. Она выглядела как прислуга и стояла возле матери, положив руку на плечо Фелиции, словно пытаясь удержать ее на месте для снимка.
Я посмотрела на обратную сторону фотографии, где была лишь надпись: Семья де Виллер, ‘79.
Я должна была быть на этом снимке, подумала я, мне было примерно два годика.
Спрятав фотографию в карман, я сложила остальные в коробку и закрыла крышку. Что-то во всем этом заставляло меня чувствовать себя Пандорой. Передо мной лежали секреты, и я не была уверена, хочется ли и интересно ли мне их узнать.
Чтобы докопаться до правды, мне нужно было больше времени, чем пара полуденных часов, и мне хотелось заняться другим расследованием.
Я вернулась в офис коронера, с бутылкой вина в руках. Мужчина, сидящий при входе, заметил меня и кивнул. Когда идешь уверенно и несешь с собой что-то дорогое, никто не задает вопросов. Теперь я знала, куда идти, запомнила дорогу с прошлого раза.