На другой фотографии я сразу узнал Петру. Выцветшие белые волосы и две родинки возле губы. С ней было еще пятеро детей, все в правильных позах, атласных туфельках и юбках из фатина. Забавно, какими серьезными они выглядели, будто настоящие профессионалы, пусть и тощие, и еще маленькие.
Последний снимок я не смог выпустить из рук. Это был выполненный профессионалом портрет до груди. Судя по дате, это был ее восемнадцатый день рождения. На ней было простое, сшитое дома платье. Волосы были завиты и украшены лунными цветами. Ее взгляд и даже улыбка выглядели легче. Я подумал, что не видел ее такой раньше. Такой спокойной и полной надежд.
Я спрятал фотографию в карман, нерешительно скрывая снимок, как тайну, как что-то, что я не должен был увидеть. Священный образ, который мне не хотелось забывать.
Под фотографиями были папки, все разной толщины.
Я вытащил одну из коробки и открыл.
Отчет коронера.
В строчках ниже шли скучные технические подробности. Имя, дата рождения, место смерти. Род занятий: фермер. Что-то в этих записях давило на закоулки моей памяти, взывало ко мне, требуя присмотреться. Ничего хорошего не было в том, чтобы найти нечто знакомое в данных о мертвеце.
Причина смерти: неизвестна.
Итоги осмотра: увеличены почки.
В некоторых папках были и фотографии. На первой было несколько человек, одетых в белое, стоящих перед какой-то лачугой, а до самого горизонта тянулись поля. Они пожимали руки фермерам, загорелым и испачканным землей из-за работы на улице.
На другой была просто сидящая женщина. Она выглядела знакомой, но я не мог точно припомнить, почему. Она была хорошенькой, так что возможно, я принял ее за кого-то из знаменитостей.
Следующий снимок был темнее, снят в помещении. На нем были люди в белых халатах и платках, их лица скрывали маски из белой ткани, а руки были до локтя закрыты резиновыми перчатками. Все они стояли, склонившись над столом. Разглядеть что-то было невозможно, потому что зернистость и плохое освещение скрыли детали.
Потом снова женщина. Но в этот раз я ее знал.
На последней фотографии она была с наполовину обритой головой, металлические скобки скрепляли края длинного шва, один глаз отсутствовал, веки сшиты вместе.
Я закрыл ладонью изуродованную половину ее лица. Но следующие документы подтвердили мои подозрения.
Я видел ее раньше.
Следующая фотография была небольшой, прикрепленной к отчету. На ней был ее труп, обожженный в тех же местах, где ее искалечили еще при жизни… почти половина ее тела, насколько я мог судить. Эксперимент не удался, и им не хватило духу это признать.
Ее использовали и выбросили. Как животное.
Я вчитался в мелкие буквы текста ниже. Некоторые слова повторялись, казались знакомыми.
Держа папку в одной руке, я отошел к двери и взял старую, смятую газету.
ФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ КОМПАНИЯ ЛАГО ПРЕДЛАГАЕТ ФЕРМЕРАМ НА СЕВЕРЕ ШТАТА МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ НА МЕСТЕ.
Я пробежался по статье в поисках короткой строчки мелкими буквами. Я нашел ее на середине — Гент, Нью-Йорк.
Я поднес папку к газете.
Место смерти: Гент, Нью-Йорк.
Легкий привкус желчи обжег мое горло, становясь все сильнее по мере того, как осознание укрепилось. Мои пальцы дрожали, газета едва не выпадала из них.
Я бросил папку на стол, перевернул коробку и разложил остальные на столешнице. Держа газету в руке, я открыл и прочитал каждый из документов.
Гент, Нью-Йорк.
Гент, Нью-Йорк.
Гент, Нью-Йорк.
Они все были из одного города и занимались одним и тем же… полагаю, были с одной фермы. Но их смерти разделяли долгие месяцы. Самая давняя произошла год назад, самая поздняя — всего неделю.
Почему нам подбросили эту коробку? Это была угроза или донос? Знала ли Петра подробности о делах отца? Я даже не мог ни в чем ее обвинить, если она знала, ибо что она могла с этим сделать? Чем больше я узнавал ее семью, тем больше понимал, что ее отношение к ним было не просто обоснованным, но заслуженным с лихвой. И значит, я должен был спрятать улики на тот случай, если это была какая-то ловушка.
Глава 3 1
Глава 31
Артистка
Город проснулся, как только село солнце. Был вечер пятницы, стояла приятная погода и свет в окнах сиял столь же соблазнительно, как звезды. На самом небе звезд не было, потому что все они были здесь, внизу, блестели на тротуарах после заката.
В четырехместные коляски и ландо впервые запрягали лошадей, таких же вычурных, как и сами экипажи. Впрочем, сейчас было слышно столько же рева двигателей, сколько и цокота копыт.
Из-за большого выбора средств передвижения люди совсем забыли о роскоши пеших прогулок. Мы с Аркадием вышли из дома, держась за руки. Не было смысла прибывать на спектакль заранее, да и театр находился неподалеку. Честно говоря, все мероприятия проходили вблизи от нашего дома.
Балетоманы столпились возле места их поклонения, готовые платить дань, — сцена стала для них алтарем, а артисты — священнослужителями. Я не знала, верила ли в Бога, но была уверена, что есть вещи, способные взывать к нашим душам, и искусство было среди них столь же могущественным, сколь смерть.
Толпа уже собралась. Люди тонкой струйкой просачивались за двери после того, как проверяли их билеты.
Я резко остановилась, глядя на сияющую электрическими огнями надпись прямо над вывеской Золотого Глобуса, на самом верху здания, гордо гласившую:
Сильфида.
Черные буквы были яркими, будто я смотрела в лицо кого-то давно почившего.
Мы пришли посмотреть премьеру. И что более важно, сегодня должен был состояться дебют Лорелеи.
Само воспоминание об этом заставило меня пройти пару кварталов, чтобы отсрочить свое появление. Во мне бушевало множество чувств, которые я не до конца могла осознать. Была ли то зависть? Вина? Сам поход казался противоестественным, и я не знала, смогу ли досидеть до конца.
Не пойти было бы жаль, потому что я приложила усилия к тому, чтобы хорошо выглядеть. На мне было шелковое платье кремового цвета, с вышитыми спереди белыми цветами дурмана. Короткие кружевные рукава щекотали мои руки. Длинные перчатки были сшиты из того же шелка. В ушах поблескивали жемчужные серьги, которые были для меня приятнее любых драгоценных камней. На безымянном пальце сверкало обручальное кольцо: рубин вспыхивал ярко-красным, как кровь, оттенком.
— Ты тянешь время, — сказал Аркадий и встал передо мной, вырывая меня из оцепенения.
— Мы не спешим, — я погладила обручальное кольцо, бездумно вращая его.
Он положил руки мне на плечи и слегка надавил.
Я вздохнула от давления и запрокинула голову.
— Если мы не пойдем, ты расстроишься?
Его пальцы легли по обе стороны моего лица, и я расслабилась от прикосновения.
— Не знаю, зачем ты столько времени прихорашивалась, если мы никуда не пойдем, — пробормотал он, глядя на театр, где толпа уже почти зашла внутрь. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах вспыхнула лукавая искорка. Я была уверена, что ему в голову пришла какая-то ужасная идея. — Ты мне доверяешь?
— Да, — прошептала я.
Он погладил меня по щекам, прежде чем взять за руку.
— Нам не обязательно идти, но я не позволю вечеру пропасть даром, — он уже тянул меня в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли.
— Ты куда? Постой! — театр становился все меньше и меньше у меня на глазах.
Он шел все быстрее, газовые фонари вдоль улиц полыхали, людей становилось все меньше и меньше. Он вел меня в сердце Манхеттена.
— Стой! — у меня сорвался голос. Я вырвала свою руку из его. — Дай мне… перевести дух.
Над нами нависали высокие ворота парка. Железные решетки и острые крюки, призванные защитить от незаконного вторжения, казались пугающими. Но все выглядело так, словно чем страшнее были замки, тем ценнее награда. Даже когда мы стояли возле ворот, было слышно, как внутри течет вода. Квакали лягушки, а единственным местом, где они могли петь свои песни, был дом, что принадлежал им еще до того, как в него вторгся человек. Каждый порыв ветра приносил с собой запах вишневого цвета, тюльпанов и других растений, которые нам еще предстояло увидеть. Это был соблазн, которому нам не стоило поддаваться.